Крым Крымская библиотека Проза Операция "Крымская легенда" - Читать
Операция "Крымская легенда" - Читать
Проза
Автор: Эдем Оразлы   


Эдем Оразлы

Операция "Крымская легенда"

Документальная повесть

От автора

Минувший век изобилует кровавыми событиями, но даже на их фоне выделяются репрессии, которым подвергались целые народы нашей страны. Репрессии жестокие и беспримерные.

Автору этой книги довелось будучи совсем юным стать жертвой одного из таких злодеяний, а связанного с депортацией крымских татар. И пусть воспоминания детства, написанные по зову сердца, станут для нашего современника не только деянием прошлого, но и предостежением на будущее. И если читатель, ознакомившись с этой книгой, вспомнит известную мысль: "Это не должно повториться!", то лучшей награды автору трудно себе представить.

Выражаю искреннюю благодарность Зеккие-апте Шамилевой, первой читательнице рукописи, писателям Эрнсту Кудусову, Тимуру Пулатову, положительно оценившим мой скромный труд, писателю Эмилю Амиту, литературному редактору книги.

Особенная признательность Эмме Фёдоровне Володарской, ректору Института иностранных языков, благодаря которой книга вышла в свет.

Глава 1

Майор Уткин, сотрудник армейской контрразведки, каждое утро, следуя на работу, несколько кварталов шел пешком, чтобы немного размяться. В этот день, на углу Кропоткинской улицы в Москве, у газетного киоска было много народу. Майор занял очередь и прислушался к разговорам.

- Говорят, его, гада, вчера расстреляли! - сказал пожилой мужчина в очках.

- Кого, батя, расстреляли? - спросил кто-то, обращаясь к старику.

- Кого? Кого? Лаврентия Берия! Вот кого! - ответил тот, показывая свою осведомленность и радость.

Майор купил "Правду" и, придя на работу, стал искать статью о Берия. Не успел начать читать, как зазвонил телефон.

- Николай Иванович, зайдите срочно ко мне, - услышал он голос своего непосредственного начальника полковника Смирнова. Уткин привык к вызовам начальства и не испытывал при этом особого волнения, но на этот раз что-то в голосе полковника его насторожило. Однако, как ни пытался майор угадать причину столь раннего экстренного вызова, ничего в голову не приходило.

С чувством любопытства и тревоги Уткин вошел в кабинет полковника.

- Николай Иванович, здравствуйте, - приветствовал Смирнов, - я вас вызвал по очень срочному делу. Читали в газетах про Берия?

- Не успел, - признался Уткин, охваченный каким-то внутренним волнением.

- Так вот, вчера приговор приведен в исполнение, но я сейчас о другом. Вчера мне передали некоторые документы для расследования. Среди них я обнаружил любопытную папку с грифом "совершенно секретно". Это так называемое дело "Крымского агента". Сейчас "агент", называясь Фразиным Эдуардом Александровичем обучается в военном заведении. Он курсант Рязанского общевойскового пехотного училища.

- А что в этом любопытного? - спросил майор, немного успокоившись.

- Судя по документам, это дело должно было расследоваться нами, так как "агент" в настоящее время находится в рядах Советской армии, однако почему-то мы остались в стороне.

- Вы думаете, Берия готовил против нас какую-нибудь провокацию?

- Не исключаю. Сначала все это надо тщательно проверить, а потом уже делать какие-либо выводы. Я вызвал вас для того, чтобы именно вы занялись этим делом и сегодня же выехали в Рязань, чтобы взять "агента" и доставить в Москву. Прошу произвести тщательное расследование, и держать меня в курсе событий, - полковник открыл сейф, достал папку и протянул майору.

- Тут очень много неясного, - продолжал он, - прошу не торопиться с выводами. Я не ограничиваю вас во времени. С "агентом" ведите себя корректно. Вначале надо разобраться - кто он и какие выполняет задачи. Приступайте к выполнению задания, - приказал Смирнов, заканчивая разговор и давая добро на арест "агента".

Через час майор с двумя автоматчиками на военном джипе готов был выехать в Рязань для выполнения приказа. Он позвонил полковнику и доложил об этом.

Полковник поблагодарил за оперативность и добавил:

- Я звонил в Рязань. Там вас встретят наши коллеги и при необходимости помогут. Удачи вам, майор! - пожелал полковник и повесил трубку.

По дороге УТКИН продумывал план операции по захвату "агента". Его настораживало предупреждение полковника о том, что надо "вести себя корректно" по отношению к "агенту". Что бы это значило?.. Почему к врагу надо относиться корректно? Может, это перевербованный наш работник?.. Из тех давних "агентов" тридцатых годов, когда невинных людей выдавали за агентов иностранной разведки и уничтожали, размышлял он.

Сколько УТКИН ни ломал голову, докопаться до истинной причины подобного предупреждения он не смог, но мысль об этом не покидала и вызывала беспокойство.

К полудню уже показались окраины Рязани, и майор, отбросив все эти мысли, стал готовиться к операции. Проверил еще раз оружие, проинструктировал автоматчиков и строго приказал:

- С арестованным категорически запрещаю разговаривать! Все время быть начеку! Слушать только мои команды и распоряжения!

Они подъехали к воротам Рязанского военного училища. У ворот их ждал офицер местной контрразведки. После обмена приветствиями и проверки документов, встречающий доложил:

- Товарищ майор, нам звонили из Москвы. Мы вас ждали. Училище оцеплено. Ждем ваших указаний.

Уткин воспринял это сообщение без особого энтузиазма, так как успех операции по захвату "агента" приходилось делить с рязанскими органами.

- Хорошо, - сказал он, - держите оцепление. Только без шума.

Офицер козырнул майору и удалился выполнять приказ.

Тем временем ворота контрольно-пропускного пункта училища открылись, и дежурный офицер с красной повязкой на рукаве, проверив документы, доложил, что готов сопровождать майора к начальнику училища.

Начальник училища, предупрежденный о предстоящей операции, был в отчаянии. Он никак не мог примириться с мыслью, что во вверенное ему училище пробрался враг - иностранный разведчик. За столько лет службы у него не было таких промахов. "И зачем это агенту учиться и проводить здесь годы, когда он и так уже подготовлен? И почему пробрался именно в то училище, где он командует?" Эти вопросы не давали ему покоя. Он не знал, что предпринять и как отвести удар от училища и от себя самого. Как отразится все это на его карьере? Что скажут в управлении? Мысли начальника кружились вихрем, не давая ему успокоиться и действовать надлежащим образом.

Не успел он еще вызвать к себе этого курсанта-агента, как в дверях уже стоял майор из Москвы и просил разрешения войти.

Начальник училища быстро встал навстречу гостю.

- Как доехали? Меня просили оказать вам помощь в случае необходимости.

- Спасибо, доехали хорошо, - сказал майор, - теперь ближе к делу. Надо действовать. Пригласите в кабинет курсанта Фразина Эдуарда Александровича. Только без лишней суеты.

- Вы собираетесь "брать" его у меня в кабинете? - возмутился начальник.

- Да! - решительно ответил майор.

- Вы знаете, сколько разговоров будет потом вокруг меня и училища?

- Все зависит от вас, - сказал майор, - об этом никто не должен знать.

- Хорошо, поступайте, как считаете нужным, но только скажите хоть, на какую страну он работал и была ли у него рация?

- Об этом я и сам еще ничего не знаю, но думаю, разберемся. Итак, к делу. Вызывайте курсанта Фразина, - потребовал майор.

Начальник училища нехотя поднял телефонную трубку и приказал дежурному офицеру срочно доставить к нему в кабинет курсанта Фразина, который сидит сейчас на лекции в классе по тактическим занятиям.

- Ни о чем с ним не разговаривайте. Просто приведите его и все. Пусть ни о чем не догадывается.

- Вы своими комментариями всю операцию провалите, - не удержался майор.

- Это я для того, чтобы он не сбежал, почуяв что-то неладное.

- Никуда он не сбежит, училище оцеплено, - успокоил его майор.

Дежурный офицер был молод и неопытен в подобных делах, но появление в училище майора из контрразведки с автоматчиками да и предупреждения явно взволнованного начальника училища говорили о том, что происходит нечто серьезное. "К счастью, - думал он, - курсант не из моего взвода и даже роты. Но как бы то ни было, это пятно на все училище". С такими мыслями он открыл двери класса по тактическим занятиям.

Увидев дежурного офицера, полковник, который вел занятие, замолк и вопросительно посмотрел на него.

- Мне нужен курсант Фразин, - громко сказал дежурный офицер.

- Курсант Фразин, Вас вызывает дежурный по училищу, - сказал полковник.

Курсант медленно поднялся и не спеша направился к выходу. За дверью дежурный офицер не выдержал и спросил:

- Что ты натворил? Почему тебя вызывает начальник училища?

- Не волнуйтесь, товарищ лейтенант, меня вызывает не начальник училища, а другие люди, которых вы сопровождали к нему.

- Откуда знаешь, что прибыли какие-то люди? Зачем они приехали?

- Я видел их в окно. И знаю, что приехали они за мной. Зачем? Это длинная история. Быстро ее не расскажешь.

Когда они подошли к кабинету начальника училища, то дежурный хотел доложить, что привел курсанта, но тот не дал ему войти в кабинет.

- Я сам доложу. Меня же вызывают, - сказал он и открыл дверь кабинета.

Начальник училища сидел за столом и делал вид, что что-то пишет.

Курсант громко, по уставу доложил, что прибыл по приказу начальника училища, и в тот же момент инстинктивно почувствовал, что за ним появился человек, которого он не увидел, когда входил в кабинет. Очевидно, тот прятался за шторами.

Полковник медленно встал, подошел к курсанту и спросил:

- Как вам удалось пробраться в наше училище? Кто вы такой?.. Майор, стоявший позади курсанта, ответил вместо него:

- У него будет очень много времени, чтобы отвечать на вопросы. Оружие при вас? - громко спросил майор, вплотную приблизившись к курсанту.

- Нет, - ответил тот спокойно.

Майор быстро обыскал его, и ничего не обнаружив, сказал:

- Вы арестованы. Поедете со мной.

- Я готов, - ответил курсант, стараясь подавить волнение. Когда выходили из кабинета, у дверей их ждали сопровождающие майора солдаты, готовые выполнить любое его приказание.

По дороге в Москву никто с курсантом не разговаривал. Сидящие с двух сторон автоматчики, примерно его сверстники, никак не могли понять, почему арестовали этого на вид неплохого парня, но приказ есть приказ и они его не нарушали.

Курсант, после того как улеглось первое волнение после ареста, закрыл глаза и попытался успокоиться, чтобы сохранить силы для предстоящей неравной борьбы за свою свободу и жизнь.

Но как он ни пытался успокоиться, ему это не удавалось. В критических ситуациях он всегда вспоминал напутствия своей бабушки:

- Когда тебе будет очень трудно, - говорила она, - не отчаивайся, можно найти выход из любого положения. Чтобы отогнать плохие мысли, вспоминай свою родину, где ты родился, и маму, которая тебя очень любила.

Эти советы ему всегда помогали. Вот и сейчас, сидя между двумя автоматчиками с закрытыми глазами, вспоминал он свой теплый Крымский край, где он родился, и мать, ласки которой едва помнил, и чему-то улыбался.

Майор, глядя на него, подумал: "Ну и нервы! Его везут чуть ли не на расстрел, а он спит и, похоже видит приятные сны".

Но это было далеко не так.

Глава 2

Наш бурный век перемешал и искалечил судьбы многих народов. Судьба "агента" была лишь каплей того горя, тех страданий, которые выпали на долю миллионов людей.

Крымский полуостров на протяжении многих веков был одним из тех уголков земли, где сталкивались интересы многих государств и народов.

Царской России присоединение Крыма сулило выход к южному морю и расширение территории империи. Но захватить территорию еще не означало покорить народ. Аборигены Крыма, за всю историю своего существования не знавшие ни рабства, ни крепостничества, оказались для крепостнической России неудобным "приобретением".

Предстояло долго приучать их к новым порядкам, а непокорных выживать из родных мест, применяя разные средства и способы. Это коснулось и жителей небольшой деревни Козы, что располагалась между городами Кефе (Феодосия) и Судак.

Деревня приютилась у подножия горы Ток-сырт и скалы Порсук-Кая. Эти горы ограждали Козскую долину от северных ветров, а с юга теплый морской ветер согревал эту долину, создавая особый микроклимат.

Хотя земли здесь были каменистыми и не очень плодородными, жители деревни из поколения в поколение выращивали на них отменный виноград необычных сортов и, благодаря своему трудолюбию, превратили этот уголок Крымской земли в благодатный край.

Как и все односельчане, Халиль работал в своих садах и виноградниках от зари и до зари, чтобы прокормить и вырастить своих детей в достатке. Он происходил из древнего рода и был уважаемым виноградарем в деревне. В его садах и виноградниках всегда зрел отменный урожай. Он был аборигеном Крыма и унаследовал от своих предков любовь к земле и талант земледельца.

Но с некоторых пор стало тревожно в деревне. Многие уезжали в Турцию, за бесценок продавая свои сады и виноградники. Халиль не спешил уезжать. "Вот подрастут немного дети, тогда будет видно, - думал он. - Лишь бы урожай хороший снять и выгодно его продать", - рассуждал он.

В этот сезон он ожидал хорошего урожая винограда. Но продать вино по сходной цене было трудно, так как купцы, которые приезжали скупать вино, сами назначали цену. Они, как сговорились, все называли одну и ту же низкую цену за ведро вина, несмотря на то, что вино отличалось по вкусу, запаху и цвету. Алчные и хитрые купцы просто-напросто грабили крестьян.

Халиль знал, что его вино стоит дороже, и поэтому, когда приезжали в деревню купцы со своими огромными бочками, установленными на подводах, он не торопился предлагать вино первым.

- Халиль, а где твое вино, почему не продаешь? - спрашивали купцы, - или уже продал?

- Нет, сам буду пить, - отшучивался Халиль.

Все знали, что это только шутка. Халиль как мусульманин даже не пробовал свое вино, а для дегустации носил его к своему другу - старожилу деревни Константину Ивановичу Добчинскому, который осел в этой деревне, как и десяток других русских семей, после присоединения Крыма к России императрицей Екатериной.

- Твое вино, как "земзем", - говорил Константин Иванович. Халиль был доволен. Это лучшая похвала в устах Константина

Ивановича, который сравнивал его вино с райским напитком.

- Твое вино из винограда "Эким кара", по-русски это означает "Черный доктор". Ты и сам не знаешь цены своему вину. Я такого вина нигде не встречал. Только у тебя. Вот скоро князь Голицын поедет в Париж на конкурс со своим шампанским, которое стал производить в Новом Свете, я его попрошу, чтобы он взял с собой и твое вино. Дай мне бочонок, я сам отвезу его Голицыну.

Халиля не интересовали эти конкурсы и выставки, тем более в Париже. Кто там знает Халиля, и где этот Париж? Откуда им знать, как он растит этот виноград на тяжелых каменистых почвах у самого моря. Известны ли им такие сорта винограда, как Эким кара, Кефессия, Джевет кара, Кок пандаз. Он скептически относился к подобным словам своего друга Константина Ивановича, но из уважения к нему согласился отдать ему бочонок для отправки в Париж.

Каково же было удивление Халиля, когда через несколько месяцев после этого разговора сам князь Лев Сергеевич Голицын приехал в деревню поздравить Халиля с победой на конкурсе вин в Париже и вручить ему диплом. И тут же стал просить Халиля никому не продавать свое вино. Он обещал сам покупать его по очень выгодной для Халиля цене. Кроме того, князь пригласил Халиля работать у него на заводе по изготовлению шампанского.

Халиль от работы на заводе отказался, так как не владел секретами производства шампанского, но продавать свое вино только князю обещал.

Для деревни Козы это была сенсация. Старики, которые собирались у мечети перед вечерним намазом, бурно обсуждали событие, бережно брали в руки диковинный диплом, рассматривали его со всех сторон, цокали языками, покачивали головами и передавали из рук в руки.

В деревне к бумагам относились почтительно и вместе с тем подозрительно, потому что никто в деревне не умел читать на другом языке, а потому содержание написанного оставалось загадкой.

Вскоре Константин Иванович сообщил односельчанам еще одну новость:

- Про нашу деревню написали в газете. О том, что мой друг Халиль получил диплом в Париже за свое вино "Черный доктор".

Халиль не читал газет и не догадывался, какую силу имеет печатное слово.

Когда наступил сезон нового урожая, к Халилю потянулись посланцы купцов с предложением продать вино по высокой цене.

- Наконец-то купцы оценили мое вино, - думал он. Однако всем купцам отказывал, говоря: "Продал князю еще весной". Он понял, что в этот сезон хорошо заработает, так как его вином интересовались слишком многие.

Когда до уборки урожая оставалось несколько дней, Халиль с женой Эмине ходили на виноградник ежедневно. В тот роковой день, когда Халиль приблизился к своему винограднику, он еще издали увидел управляющего помещика Мордвинова, который шагами измерял виноградник.

Халиль подошел к управляющему, поздоровался и спросил:

- Что привело Вас ко мне, господин управляющий?

- Тебя зовут Халиль? - спросил управляющий.

- Да, - ответил тот.

- Вчера мой хозяин купил этот виноградник и послал меня измерить его.

- У кого он его купил? - возмутился Халиль. - Я никому ничего не продавал!

- Не знаю у кого. Но все бумаги на этот виноградник оформлены.

Халиль ничего не мог понять. Почему этот человек невозмутимо расхаживает по его винограднику, нисколько не смущаясь присутствием хозяина, делает какие-то замеры. Когда улеглось первое волнение, Халиль снова обрел дар речи, и стал спрашивать.

- Зачем ты сюда пришел? Кто тебя прислал? Зачем измеряешь?

- Мне некогда с тобой разговаривать, - ответил управляющий. - Ты теперь здесь никто. Этот виноградник отныне принадлежит господину Мордвинову.

Эти слова вывели Халиля из равновесия, и он бросился на управляющего с криком: "Убирайся отсюда!"

И тут раздался выстрел.

Халиль успел схватить управляющего за воротник мертвой хваткой. Оба упали на землю.

Услышав выстрел и крики, Эмине прибежала с другого конца виноградника и, увидев мужа в крови, схватила булыжник и ударила управляющего в висок.

Управляющий так и не поднялся с земли. Истекая кровью, оба лежали неподвижно. Эмине попыталась оттащить мужа в сторону, но не смогла. Халиль все еще цепко держал управляющего за воротник. Она еле разжала ему пальцы, стала осматривать рану. Пуля попала в живот. Халиль был еще жив.

Эмине побежала в деревню. Через некоторое время Халиля и управляющего на подводе привезли в деревню.

Это событие потрясло всех. Никто не мог понять, что произошло. Эмине, потрясенная горем, ничего толком не могла объяснить. Она сидела рядом с мужем и ждала, когда он очнется.

Старейшины деревни решили срочно сообщить о происшедшем участковому приставу, который находился в Судаке, и за ним послали гонца.

Когда пристав приехал, то Мордвинов был уже здесь. Чувствовалось: он недоволен тем, что Халиль еще жив.

Эмине, которая не отлучалась от мужа, услышав его стоны, спросила:

- Почему он в тебя стрелял?

- Я не продавал виноградник, - сказал Халиль едва слышно и замолк.

- Кто продал? Кто купил? Когда продали? - в отчаянии переспрашивала Эмине, но ответа на свои вопросы она уже не могла получить. Через несколько минут Халиля не стало.

Эмине с громким плачем выскочила на улицу и бросилась на Мордвинова.

- За что он его убил? - кричала она по-татарски, - что вам надо от нас?

Пристав отвел несчастную женщину в сторону, обещая, что разберется.

Она не понимала по-русски, но чутьем поняла, что все случившееся - дело рук помещика.

Народ оцепил дом Халиля, кругом стоял страшный гул. Каждый выдвигал свою версию этой трагедии. Пристав, осмотрев труп управляющего, измерил рану на виске. Обследовал Халиля и спросил:

- Кто может переводить?

В деревне в таких случаях переводчиком всегда был Константин Иванович. Он все время стоял в толпе и внимательно прислушивался к разговору пристава и помещика. Из реплик стало понятно, что помещик заинтересован, чтобы дело было закрыто и что он хорошо за это заплатит.

Пристава такой поворот дела вполне устраивал, и он немедленно приступил к расследованию.

- Так кто будет переводить? - громко спросил пристав.

- Я, - ответил из толпы Константин Иванович.

- Хорошо, идите сюда. Сейчас допросим жену этого мерзавца. Как и почему он убил управляющего уважаемого господина Мордвинова.

Они зашли в комнату, где лежал только что скончавшийся Халиль, и пристав, присев на табуретку у окна, приготовил бумагу для протокола допроса. Обращаясь к Константину Ивановичу, сказал:

- Спроси ее, кто убил управляющего?

Константин Иванович, вместо поставленного приставом вопроса, стал задавать Эмине совсем другие вопросы, давать ей советы.

- Чтобы тебя не посадили, обдумывай каждое слово, когда будешь отвечать на вопросы.

- Что мне обдумывать? Он убил моего мужа, а я камнем ударила его по голове.

- Так нельзя говорить, тебя тогда посадят.

- Мне теперь все равно. Детей жалко. Что с ними будет? Константин Иванович решил сам направить разговор в нужное русло, чтобы не пострадала семья его друга.

- Никому не говори, что ударила его камнем по голове. Говори, что они подрались и убили друг друга.

Эмине была потрясена случившимся и не понимала смысла слов Константина Ивановича. Она твердила:

- Что будет, то и будет. Пусть пишет, что хочет. Мне теперь все равно.

Константин Иванович стал очень осторожно отвечать на вопросы пристава и выгораживать Эмине.

- Как вы думаете, господин пристав, почему вооруженный управляющий оказался на винограднике и выстрелил в Халиля?

- Ты у нее спроси. Она все видела и может рассказать, как бегло на самом деле.

- Она говорит, что была на другом конце виноградника и не видела, как это случилось.

В это время Эмине сидела рядом с мужем и сквозь слезы причитала:

- Что теперь с нами будет? Как мы будем жить без тебя? Константин Иванович, чтобы отвлечь Эмине, спросил ее:

- Что сказал Халиль в последние минуты жизни? О чем просил?

Эмине плохо соображала, но последние слова мужа она запомнила крепко.

- Он сказал: "Я не продавал виноградник".

Константин Иванович уже догадывался, что произошло. В какой-то степени он чувствовал и свою вину. Ведь если бы не он, то не послал бы Халиль свое вино в Париж, не польстился бы Мордвинов на его виноградник и не было бы этого страшного убийства.

Чтобы прибрать к рукам чудо-виноградник, Мордвинов подкупил чиновников, состряпал купчую, а неуступчивого хозяина убрал. Однако в его планы не входила смерть управляющего. Поэтому он сам лично явился к месту происшествия с целью замять это дело.

Обсуждать свои соображения с приставом Константин Иванович не стал, потому что бороться с Мордвиновым было делом бесполезным, так как вся власть в Крыму была подкуплена им и все чиновники были с ним за одно.

- Я не верю, что она говорит правду. Пусть еще раз расскажет, как произошла драка.

- Она уже сказала, что услышала крики и выстрел, больше она ничего не знает.

- Наверное, сама замешана в этом деле. Спроси, не приревновал ли ее муж к управляющему?

Константин Иванович смекнул, что пристав хочет повернуть все таким образом, будто управляющий приставал к жене Халиля, а тот в порыве ревности накинулся на управляющего, который, защищаясь, выстрелил ему в живот, и в драке оба погибли.

Теперь Константин Иванович стал подыгрывать приставу.

Пристав был доволен, что ему удалось направить следствие в нужное ему русло. Через пару дней он мог закрыть это дело и получить у Мордвинова обещанные деньги. Он быстро составил протокол допроса и велел Эмине расписаться. Она долго смотрела на исписанный лист бумаги, видела перед собой незнакомые буквы и не понимала, чего от нее хотят.

Присутствие Константина Ивановича, друга ее мужа, его спокойный, доброжелательный взгляд и жесты подсказали ей, что бумага эта не таит чего-либо опасного. Она медленно написала свое имя арабским шрифтом.

Пристав быстро сложил все бумаги и вышел во двор, где народу явно прибавилось.

Константин Иванович тоже вышел во двор и, подойдя к Мордвинову, спросил:

- Купчая на виноградник при вас?

- Нет, - ответил Мордвинов.

- А деньги за виноградник где?

- Я их отдал управляющему, чтобы он передал Халилю.

- Но он их не получал.

- Я ничего не знаю. Я послал управляющего, заплатить за виноградник.

Константин Иванович теперь окончательно убедился, какая грязная возня была затеяна вокруг Халиля, и что он ничем не сможет помочь семье своего друга.

Мордвинов всегда выйдет сухим из воды.

Он медленно пошел прочь от этих бесчестных людей.

Через некоторое время приехал новый хозяин виноградника - помещик Попеско. Он перекупил его у Мордвинова и был очень доволен покупкой. Во-первых, виноградник недалеко от моря, можно рядом построить особняк для отдыха летом, а во-вторых, уж больно хвалят вино с этого виноградника.

Константин Иванович, узнав об этом, понял, что Мордвинов, боясь огласки, решил избавиться от виноградника и быстренько его продал. Таким образом, семья Халиля не только осиротела, но и осталась без земли - единственного источника существования. Происшедшие события бурно обсуждались в деревне. Мулла в мечети призывал сельчан для сохранения жизни и веры уезжать в Турцию.

Царские чиновники требовали в казну все большей дани.

Жизнь в деревне становилась труднее и труднее.

После смерти мужа Эмине, чтобы как-то прокормить детей, вынуждена была работать батрачкой у помещика Попеско.

От зари до самого захода солнца трудилась она на бывшем своем винограднике, при этом она всегда брала с собой детей. Там они ей помогали и все время были у нее на виду.

Старший сын Ибрагим был уже подростком и лучше других детей понимал, как трудно матери растить четверых детей без отца.

Однажды помещица, прогуливаясь вдоль берега моря, увидела, как работает Эмине и как дружно помогают ей дети.

Она подозвала к себе старшего и спросила:

- Как тебя зовут?

- Ибрагим, - ответил он, смутившись.

- А других детей как зовут?

Ибрагим подозвал своих братьев и сестру и, показывая пальцем на каждого, представил их помещице:

- Это Алиме, это Абдулла, а это Меннан.

Женщина долго смотрела на детей и о чем-то сосредоточенно думала.

- Хорошо, - наконец сказала она, - приходите все завтра днем ко мне в дом.

Ибрагим не понял, зачем и почему она приглашает их к себе, но по тону и выражению лица можно было предположить, что ничего дурного она не замышляет, скорее наоборот.

Когда Ибрагим рассказал об этом матери, та не на шутку встревожилась, не зная, как поступить: отпустить детей или нет. Она знала, что у немолодой уже помещицы детей не было, и потому, опасалась, как бы не лишиться еще и собственных детей. И Эмине тут же отправилась в дом помещика, чтобы внести ясность.

Пока шла, у нее в голове мелькали всякие нехорошие мысли и она, как тигрица, готова была защитить своих детей.

- Зачем дети? Зачем придет дети тебе? - забросала она вопросами помещика.

- Какие дети? Я не понимаю, о чем ты говоришь? - удивился тот.

- Ибрагим, Алиме, Абдулла, Меннан! - перечислила она имена своих детей.

Услышав голоса во дворе и увидев взволнованную Эмине, помещица вышла на крыльцо и сказала:

- А, это ты пришла узнавать про детей? Иди сюда.

Эмине подошла к помещице, готовая на все, чтобы защитить своих сирот.

- Я хочу, чтобы твои дети приходили ко мне в дом заниматься. У тебя очень хорошие дети. Я сама буду учить их музыке, рисованию, научу их читать и писать.

Помещица старалась разговаривать с ней как можно ласковее. Ей была известна история этой семьи, и она понимала, как тяжело приходится этой женщине.

Эмине слушала помещицу и не могла взять в толк, чего та хочет от ее детей.

- Завтра приходи ко мне вместе с детьми, - сказала помещица. - Не води их на работу.

- Хорошо, завтра дети тебе дом, - произнесла Эмине, поняв наконец, чего хочет хозяйка этого дома, немного успокоившись.

- Я жду завтра, - уточнила помещица.

Всю дорогу Эмине думала: почему она зовет детей к себе? Наверное, ей скучно целый день сидеть без дела, вот и хочет позабавиться с ее детьми. Пусть забавляется. От этого им хуже не будет.

На следующий день она привела их, мытых и приодетых, к помещице.

Так начались первые занятия детей Эмине у помещицы. Она обучала их грамоте, рисованию и музыке. Занятия длились не один год и, когда дети уже подросли, то Ибрагим вполне прилично рисовал, Абдулла играл на фортепьяно, Меннан блестяще знал математику, а Алиме неплохо разбиралась в медицине.

Эмине была счастлива, что дети с удовольствием ходят в школу и дополнительно на занятия к помещице. Правда, та бывала только в летние месяцы, но успевала сделать многое.

Когда настало время идти детям учиться дальше, то их подготовка позволила им выдержать приемные экзамены, и они продолжали учиться, кто в Симферополе, кто в Бахчисарае.

Один только Ибрагим не смог продолжить учебу. Помешала первая мировая война. На фронт были призваны старшие сыновья Эмине и ее подруги Мерьем. Чтобы спасти своих сыновей от призыва на фронт, зажиточные семьи откупались деньгами, и вместо их детей на фронте оказывались другие, более молодые парни, у родителей которых не было денег для взятки чиновникам.

Мерьем, удалось оставить при себе старшего сына Аблялима, единственного своего помощника, благодаря тому, что она успела срочно продать лошадь и таким образом собрать нужную сумму денег и откупиться.

Вечером она прибежала к Эмине, чтобы рассказать, как спасти от призыва Ибрагима.

Когда она пришла к ней, Эмине была вся в слезах и не знала, что делать. Ведь старший сын Ибрагим - это ее опора, как ей без него поднимать и ставить на ноги остальных детей. Лишиться помощника в доме значило обречь семью на голодную смерть.

Мерьем знала, как тяжело Эмине растить детей без мужа, и она была готова на все, чтобы только помочь ей освободить Ибрагима от призыва на фронт.

- Эмине, раз у тебя нет ничего такого, чтобы продать и добыть деньги, то ты завтра же пойди к помещику и попроси у него. - посоветовала она подруге. - Ты работаешь у него уже много лет после смерти мужа, и он обязан тебе давать деньги, а не только кормить.

Слова подруги немного подбодрили Эмине, и она решилась последовать ее совету, хотя и не слишком была уверена, что она получит деньги, тем более, что добрая хозяйка дома к этому времени уже уехала в свою зимнюю квартиру в Москве.

Когда Эмине пришла к помещику, он удивился, увидев ее на пороге дома. Обычно работники знали каждый свое дело и выполняли без его указаний.

Эмине хоть и плохо, но уже могла объясниться по-русски.

- Деньги дай, помещик, мне, - сказала она умоляюще.

- Зачем тебе деньги?

- Ибрагим на фронт.

- Зачем ему там деньги? Там кормят, одевают, - допытывался помещик.

- Нет, деньги Судак пойдет. Ибрагим на фронт не пойдет, - старалась разъяснить Эмине.

Помещик знал, что крестьяне деньгами откупаются от призыва на фронт, и не одобрял этого. С одной стороны, ему не хотелось лишаться трудолюбивого батрака Ибрагима, но и деньги давать тоже не хотелось. Дай одному, а потом все будут приходить и просить.

- Нет, денег я тебе не дам. Пусть Ибрагим послужит царю-батюшке.

Помещик дал понять, что просить его бесполезно. Денег он не даст. Эмине, всю дорогу оплакивая свою судьбу, вернулась домой, чтобы собрать сына на фронт.

Таким образом, совсем еще неокрепшим юношей пошел Ибрагим воевать за "царя-батюшку".

Глава 3

Длительная езда утомила майора и автоматчиков. Сидеть молча, без движения в трясущемся автомобиле уже четвертый час было делом нелегким. Стало смеркаться и майор, обернувшись, сказал: - Разбудите его, а то проспит все на свете.

- Я не сплю, - сказал арестованный, - я вспоминаю своего деда и его виноградник в Крыму.

- А ты что, из Крыма? - спросил майор.

- Да, родился в Крыму.

- А давно оттуда?

- С 18 мая 1944 года.

Майор решил, что не стоит сейчас при всех начинать допрос, тем более в пути.

- Ладно, скоро Москва, там и поговорим, - оборвал майор разговор.

Безупречная дикция, хороший русский язык без акцента свидетельствуют о его подготовленности к работе у нас в стране, подумал майор. Предстоит кропотливая работа, очевидно, с ним немало придется повозиться. Непростой "орешек". Ну ничего, не таких раскалывали.

К полуночи подъехали к месту назначения. Майор приказал поместить арестованного в отведенное помещение и охранять. Он подошел к телефону, набрал номер и доложил:

- Товарищ полковник, докладывает майор Уткин. Операция прошла успешно. Мы в Москве и ждем ваших указаний.

- Передайте его в "академию", - приказал полковник, - там уже готовы его принять.

- Вас понял, - сказал майор и повесил трубку.

Майор быстро вернулся и приказал всем садиться в машину.

- В "академию" - приказал он, обращаясь к шоферу.

"Академией" на языке этого управления обозначалась Бутырская тюрьма. Когда подъехали к Бутырке, открылись железные ворота, и машина медленно въехала на территорию тюрьмы. Арестованный оглянулся и долго смотрел, как за ними автоматически закрываются железные ворота.

Майор сдал арестованного в руки тюремщиков и ушел.

Вначале его поместили в бокс-каменный мешок, размером чуть больше туалета, где он, по-видимому, должен был дожидаться дальнейшей его участи. Здесь ему не давали скучать. То фотографировали, то описывали его наружность, то брали отпечатки пальцев, таким образом, он до утра был в "деле".

Тюремные правила он освоил быстро. Открывалась дверь камеры, и тюремщик спрашивал фамилию. После ответа следовала команда: "Выходи, руки назад!" - и вели, куда надо. Тебя точно приведут, куда надо. При этом никого из арестованных по пути не увидишь, а если и встретишь случайно, то, по правилам, обязательно должен отвернуться от него к стенке или он от тебя. Таков порядок.

Под утро его завели в одиночную камеру. В углу стояла кровать с матрацем, простыней, одеялом и подушкой. Увидев все это, арестованный обрадовался: "Значит, дадут сегодня поспать".

Когда он вошел в камеру, дверь захлопнулась, и он впервые за все это время почувствовал какое-то успокоение. Только теперь он понял, как напряжены были его нервы.

Он решил немедленно лечь спать. Быстро разделся и лег на кровать, но свет в камере не выключался, значит за ним через глазок все время будут наблюдать.

"Ну и пусть следят", - подумал он и закрыл глаза. Но уснуть не мог. УЖ очень трудный день уготовила ему сегодня судьба.

Он предвидел этот день, готовился к нему, но все-таки не мог совладать с чувствами. Незаметно покатились слезы.

"Нет, так не пойдет, - подумал он. - Что же я так раскис? Надо взять себя в руки".

Он приказал себе успокоиться и закрыл глаза. Снова и снова стараясь отвлечься от сегодняшних событий, вспоминал рассказы своей другой бабушки Мерьем, которая слыла непревзойденной рассказчицей. По ее словам, дед Абляким, отец матери, был потомственный виноградарь и, когда заканчивались работы на винограднике, любил со своей собакой Дюльбер ходить на охоту. На охоту его влекла не только добыча, просто он любил бродить по горам и лесам Крыма, никто не мешал ему тогда думать и размышлять. Одна мысль тревожила его больше других. Почему многие семьи покидают свои насиженные места и уезжают из Крыма? Вот недавно и тесть его с сыновьями подался в Турцию, продав свои виноградники и сады за бесценок. "Может, я что-то не понимаю в этой жизни? - рассуждал он. Ни за что убили моего друга Халиля, оставили семью без кормильца и без земли. А мулла, вчера, в пятницу, в мечети что говорил? "Скоро эти "неверные" и вовсе запретят нам молиться в мечети, только в Турции мы сможем сохранить свою веру".

- Но как покинуть свою родину, оставив свою землю, могилы предков? - рассуждал он вслух. - Нет, я никуда не поеду. Что будет, то и будет.

Может, причиной того, что он не хотел уезжать, было его здоровье? Он периодически испытывал боли в паху. Вот и сегодня они не оставляют его в покое и, пожалуй, все больше усиливаются.

Он медленно добрался до горы "Змеиный мыс" и присел, дожидаясь конца приступа. Но боли не проходили, он уже стал корчиться от них, его зазнобило, бросило в жар, а рядом не было никого, кроме верного пса.

Видя, как хозяин страдает, собака начала громко лаять и выть. Вдали паслась отара овец, и собаки, охраняющие отару, услышав лай собаки охотника, подняли такой шум, что дремавший неподалеку от своей отары чабан Сеит всполошился и стал оглядываться вокруг. Поняв, в чем дело, поспешил на лай чужой собаки к морю.

Когда он подбежал к Дюльберу, та продолжала скулить и лаять.

- Где хозяин? Чего расшумелась? - допытывался Сеит у собаки. Она завиляла хвостом и побежала к берегу моря.

Когда Сеит подошел к охотнику, то увидел печальную картину. На берегу моря на песке лежал, корчась от болей, самый уважаемый в деревне человек - дядя Абляким, известный охотник и рассказчик занимательных историй.

- Дядя Абляким, что случилось? - спросил чабан, опустившись на колени.

- Сынок, мне очень плохо, в животе сильные боли, тошнит, уж и не знаю, что это такое.

- Я вам сейчас дам попить. Потерпите.

Он осторожно перетащил охотника под дерево, подсунул под голову свой пиджак, дал попить из баклажки, которую всегда носил с собой на поясе.

- Дядя Абляким, вам не лучше? - спросил он.

- Нет, - ответил охотник, - я чувствую, лучше мне не будет, сынок, сообщи как-нибудь моей семье. Мне очень плохо.

Сеит помчался в деревню за помощью.

Собаки, увидев бегущего хозяина, тут же увязались за ним, но он быстро отогнал их к отаре. Собака охотника следовала за ним.

Когда он прибежал в деревню, которая находилась в трех километрах от места происшествия, то заметил, что собака бежала впереди и всем своим видом показывала, что случилась беда.

Жена Аблякима Мерьем, увидев собаку без хозяина, очень удивилась.

- Тетя Мерьем, не волнуйтесь. Я пришел по просьбе дяди Аблякима.

- Где он? Что с ним? Почему он прислал тебя?

- Он лежит у "Змеиного мыса", у него приступ. Он просил сообщить Вам.

Мерьем поняла, что мужу очень плохо. Иначе он не послал бы гонца домой. Она на некоторое время растерялась, но быстро взяла себя в руки и стала отдавать распоряжения.

Старший сын был уже рядом и хотел еще раз спросить Сеита про отца, но мать прервала его и сказала:

- Скачи к "Змеиному мысу", собака тебя приведет к нему. Аблялим, старший сын охотника, уже зрелый юноша, быстро

оседлал лошадь и, позвав Дюльбера, помчался на помощь к отцу. По пути увидел своего младшего брата Усеина и на ходу крикнул:

- Беги домой и никуда не уходи!

Усеин ничего не понял, но поспешил домой. Прямо на пороге дома мать, ничего не разъясняя, велела ему срочно позвать домой лекаря и муллу.

В это время Сеит, встревоженный, пытался чем-то помочь этой семье. Он был опечален тем, что принес в эту дружную семью плохую весть. Он уже собирался уходить, но Мерьем, словно прочитав его мысли, остановила его и сказала:

- Сынок, Аллах вознаградит тебя за твою доброту. Если бы не ты, мы не смогли бы помочь нашему кормильцу. Прошу тебя, не уходи, подожди, пока его привезут домой. Очень тебя прошу, сынок!

- О чем вы говорите, тетя Мерьем? Разве дядя Абляким не заслуживает такого внимания?

Мерьем подозвала к себе среднюю дочь Тотай и сказала:

- Покорми, дочка, Сеита, он все время в горах и лесах, домашнее не так часто ест.

Сеит взглянул на девушку и сразу понял: это и есть та, о ком он мечтал многие годы, бродя с отарами по лесам и горам. Она стояла рядом, не смея поднять на него глаза. Она была намного моложе него, но по обычаям для женитьбы возраст невесты не имел значения, если родители дадут согласие. Сеит тут же отогнал от себя эти мысли: не время думать о таких вещах, когда у людей горе.

Тотай, не поднимая глаза, нежным голосом сказала:

- Прошу вас зайдите в дом и немного отдохните. Вы так быстро бежали, что на вас рубашка вся мокрая.

Он только сейчас обратил на это внимание. Действительно, рубашка была мокрой, хоть выжимай.

Она принесла гугум - старинный медный кувшин с водой и предложила Сеиту умыться. Она поливала ему, а он умываясь, все отгонял от себя мысль, которая пришла ему в голову, как только он увидел Тотай.

Младшая дочь охотника Зоре - уже подросток, тоже хотела чем-то помочь взрослым, но не знала чем, поэтому просто крутилась около взрослых. Тотай попросила ее:

- Зоре, принеси полотенце дяде Сеиту.

Зоре будто ждала указания сестры. Через миг она уже с полотенцем в руках стояла рядом с сестрой и в упор, не стесняясь, разглядывала гостя. Она была подростком, и возраст позволял ей вести себя так - строгие законы Востока еще не очень распространялись на нее.

Тотай пригласила Сеита пройти в дом. Сеит знал обычай. Одна из комнат служила гостиной. Эта комната обычно украшалась. На стенах веером вывешивались длинные, красочно расшитые с разнообразными узорами полотенца. На резных полках - всевозможные медные луженые вазы, кофейники и чашки с крышками. На видном месте уложенный в красивую сумку висел коран. Вдоль стен постланы красивые матрацы, а к стене приставлены большие плоские подушки. На полу обычно ковры или войлочный ковер с красивым орнаментом.

Когда Сеит вошел в дом и его, чабана, ввели в гостиную комнату, называемую "тоор", он почувствовал себя счастливым, потому что такая девушка, как Тотай, ухаживала за ним, и он, круглый сирота, не привыкший с малолетства к вниманию, был весь во власти этой удивительной девушки. Она моментально накрыла софру - низенький столик, на котором, сидя на полу, обедают.

- Кушайте, пожалуйста, - сказала она и вышла из комнаты, чтобы не смущать гостя.

В это время, узнав новость, пришли соседи, чтобы в случае необходимости оказать помощь. Но пока никаких новых вестей не было, и все ждали, когда привезут хозяина. К этому времени поспел и лекарь, а мулла, читая молитву, сидел с другими стариками, призывая Аллаха помочь семье охотника в постигшей беде.

Пока собравшиеся люди обсуждали между собой случившееся, Сеит, поблагодарив Тотай за угощение, вышел на улицу.

Кто-то сказал: "Идут".

Действительно, вдали показалась лошадь, на которой сидел, низко опустив голову, охотник Абляким; впереди за уздечку медленно вел лошадь его сын Аблялим, а за ними плелась усталая собака Дюльбер.

Когда они подошли к калитке, все бросились помогать Абля-киму слезть с лошади. Видно было, каких усилий стоило ему добраться до своего дома. Его на руках внесли в дом и уложили на постель посредине комнаты, в которой только что обедал Сеит.

Лекарь осмотрел больного и понял, что спасти Аблякима не удастся.

Он медленно вышел из комнаты. В дверях его ждала Мерьем.

- Хатиб, скажи без утайки, что с ним? Что-нибудь серьезное? - спросила Мерьем, у которой глаза уже были мокрые от слез. Но она крепилась, чтобы не разрыдаться.

- У него слепая кишка разорвалась, - сказал лекарь, - я дам ему лекарство, может, оно снимет у него боли, тогда посмотрим, что делать дальше.

Он быстро отошел от Мерьем и, подойдя к сыновьям Аблякима, стал советоваться, как помочь отцу.

Нужна была срочная операция, в деревне ее не сделаешь, а везти больного в город Кефе практически невозможно, так как он не вынесет дорогу.

В это время к ним подошел мулла. Он узнал подробности и произнес:

- Все во власти Аллаха. Если Аллах призывает его к себе, мы, смертные, бессильны и ничем ему не поможем. Пойду я ему прочитаю несколько молитв.

Мулла прошел в комнату, где лежал больной, сел у изголовья и стал читать вслух молитвы из Корана на арабском языке, и только избранные понимали их смысл. Для больного, который лежал почти без сознания, эти слова были как заклинание, он верил в их силу, верил, что это ему поможет.

Вскоре Хатиб принес лекарство и дал больному выпить.

Мулла продолжал читать молитвы, и больной с закрытыми глазами внимательно слушал.

Через некоторое время больному стало легче. Боли утихли, и он попросил своих сыновей подойти к нему. Когда сыновья собрались у его изголовья, он сказал:

- Дети мои, Аллаху угодно, чтобы я покинул вас, и поэтому хочу сказать вам свое последнее слово. - Он сделал паузу, собирая последние силы, и продолжил. - Если я умру, живите дружно, помогите сестрам устроить свою жизнь, слушайте и не обижайте маму. Нижний виноградник у моря пусть возьмет себе Аблялим, а сад и виноградник у горы "Перчем" Усеин. Пока сестры не выйдут замуж, заботьтесь о них.

Он произносил слова шепотом, но все было слышно и понятно. Рядом сидела Мерьем, сдерживая слезы, чтобы не расстраивать мужа.

Мулла прочитал еще одну молитву и, поднеся обе руки к лицу, произнес:

- Аминь.

Он быстро поднялся и ушел на вечерний намаз.

В это время с минарета мечети послышался голос муэдзина призывающий верующих на вечерний намаз.

После намаза многие сельчане пришли к Аблякиму поговорить с ним и подбодрить, но Хатиб не пустил их к больному, так как состояние его было критическим.

Близкие родственники давно были здесь и уже знали, какое Абляким сделал завещание, и все находили это завещание справедливым.

Мерьем ни на минуту не отходила от мужа и только смотрела на него. Ночью он приоткрыл глаза и шепотом произнес:

- Прости меня.

Она, еле сдерживая слезы, сказала:

- И ты меня прости.

Он медленно закрыл глаза и больше их не открывал. К утру он умер.

Утром вся деревня знала о смерти Аблякима, и все выражали соболезнования семье и старались чем-нибудь помочь.

По мусульманским обычаям полагалось похоронить умершего до захода солнца и поэтому с утра люди были заняты подготовкой к этому.

Мерьем почти без чувств сидела в комнате, где находился муж, и, оплакивая своего кормильца, думала о том, как она будет жить без него, как вырастит детей и устроит их жизнь. Если бы отец с братьями не уехали в Турцию, может, было бы легче. Хорошо хоть мать на время осталась с ней.

Ее мысли оборвались, когда в комнату вошла Эмине. Увидев свою подругу, Мерьем разрыдалась, обнявшись с ней у дверей комнаты, где лежал муж. Эмине стала успокаивать ее, говоря:

- Аллах призывает к себе хороших людей раньше других, и поэтому не надо так печалиться. Слезы не вернут мужа назад, надо думать о детях.

Мерьем понимала, что у Эмине были основания так говорить, потому что она сама недавно овдовела и осталась с тремя сыновьями и дочерью.

Появление Эмине в доме немного успокоило Мерьем. Она вместе с ней вышла из комнаты и спросила у сына, когда будут похороны.

Аблялим -старший из детей - взял на себя все заботы по похоронам. Это было очень нелегким делом, тем более что парню не приходилось заниматься этим делом до сего времени.

- После полуденного намаза, - ответил он матери.

По двору и дому сновали родственники и односельчане, все были чем-то заняты и помогали семье Мерьем.

По мусульманским обычаям полагалось перед похоронами обмыть покойного, поэтому во дворе был установлен специальный шатер, куда поместили для этой процедуры стол, кто-то подогрел воду, и все было готово к обряду обмывания.

Два старика, только что вернувшиеся из мечети после намаза, приступили к обряду обмывания, сопровождая его молитвами.

Во дворе собралось почти все мужское население деревни, ожидая, когда процессия направится на кладбище.

Эмине знала, что самый трудный момент для нее настанет, когда мужа будут уносить из дома и она не сможет сопровождать его до кладбища. Таков обычай - женщины на кладбище не ходят. Они родных и близких оплакивают дома.

Когда все было готово к отправке на кладбище, охотника, укрытого зеленым покрывалом, на специальных носилках установили посреди двора и мулла прочитал положенные по обряду молитвы и произнес последние прощальные слова. После этого вся процессия двинулась на кладбище. Мерьем, поддерживаемая подругой, вместе с ней сопровождала мужа; она, едва дойдя до ворот, - потеряла сознание. Так она неожиданно овдовела.

После смерти мужа вся ответственность за детей легла на плечи Мерьем. Она постоянно думала о них. Хорошо, хоть при муже две старшие дочки вышли замуж. За сыновей она меньше волновалась, с ребятами легче: понравится девушка, можно сосватать и сыграть свадьбу. Сыновья у нее хорошие, всякая пойдет за них замуж. Вот девочкам кого ждать? Какая у них будет судьба? С такими мыслями Мерьем работала за ткацким станком по изготовлению ковров.

Ковры она ткала в основном по заказу. Она была искусной мастерицей, и любая невеста в деревне перед свадьбой почитала за честь, если Мерьем согласится соткать ей к свадьбе ковер. УЖ очень красивы были ее узоры. А сочетания цветов, а сами краски! Все знали, что мастерство это Мерьем переняла от своей бабушки. Она, будучи еще подростком, часами стояла у станка бабушки и училась этому искусству. От нее же она унаследовала и секреты изготовления красок из трав, растущих в горах Крыма. Это была целая наука.

Она хотела научить этому ремеслу и своих дочерей, пусть бы тоже ткали ковры.

- Зоре, подойди сюда, дочка. Посмотри, я никак не решу, какой цвет сюда подойдет? Этот узор я хочу сделать самым ярким, - говорила она, обращаясь к дочери, которая сидела у окна и что-то шила.

- Мама, не хитри. Ты лучше всех разбираешься в цветах. Я своим советом только испорчу все.

- Почему ты не любишь это дело? Ведь после моей смерти кто-то должен продолжить его? Но кто же, если не вы, мои дети?

- Мама, не нравится мне это занятие. Целыми днями сидеть дома и стучать на станке - это не для меня.

- Чем же ты хочешь заниматься?

- Больше всего я люблю петь песни и танцевать.

- Что это за занятие? Это только развлечение, а не серьезное дело.

- А ты учи этому Тотай, А то она чуть что - бежит на виноградник. Думаешь, почему? Туда проходит иногда этот красавец - Абляз, сын дяди Мамута, там они у забора подолгу разговаривают.

Эта новость для матери была неожиданной и тревожной. Она решила сразу пресечь эти встречи и, оставив работу, вышла серьезно поговорить с дочерью.

Где это видано в деревне, чтобы девушка разговаривала с парнем наедине. Позор! А если кто увидит? Что о ней будут говорить. Но, к счастью, Тотай не оказалось дома и мать не смогла обрушить на нее весь свой гнев.

Спустя какое-то время, когда Мерьем немного успокоилась, она подошла к этой новости несколько иначе. Конечно, нехорошо, что дочь на глазах у всех разговаривает с парнем, но, с другой стороны, что тут плохого, если он ей нравится и если у него хорошие намерения. Только почему она скрывает это от матери? Может, она сама виновата в этом. Держит их в строгости и не позволяет им без разрешения выходить из дома. Так и ее воспитывали. А теперь многое меняется, люди стали другими, обычаи соблюдают далеко не все. Новые порядки плохо влияют на молодежь - им теперь слово родителей нипочем.

И все же надо поговорить с Тотай. Любопытно, как она будет оправдываться перед матерью. Обо всем этом размышляла Мерьем в ожидании дочери.

Тотай прибежала радостная и счастливая. Несмотря на усталость, она тут же принялась за домашние дела.

Мерьем молча наблюдала за дочерью, старалась угадать ее мысли, по улыбке Тотай она поняла, что та влюблена.

- Тотай, дочка, ты сегодня, наверное, устала на винограднике, отдохни немного.

- Нет, мама, совсем наоборот, я готова весь мир перевернуть.

- Что это с тобой, дочка, творится?

- Ничего, просто у меня сегодня хорошее настроение.

- Отчего бы это?

- Не знаю, мама, мне радостно на душе, и все.

Мерьем, видя, что дочь сама не собирается раскрывать свои секреты, решила ей помочь.

- Ты сегодня видела Абляза - сына Мамута? - спросила она строго.

Тотай от такого неожиданного вопроса растерялась, покраснела и попыталась выскочить из комнаты, но мать остановила ее и сказала:

- Думаешь, я не вижу, что с тобой творится? Этот парень вскружил тебе голову. Хорошо, если женится, а если нет? Если родители не согласятся, кто тогда, какой парень пришлет к тебе сватов? Ведь если в деревне узнают, что ты с ним виделась наедине, кто из ребят захочет с тобой дело иметь?

- Мама, не надо так говорить. Я с ним виделась всего несколько раз и никто нас не видел. Он мне очень нравится. Хочет на мне жениться.

- Это хорошо, что он так говорит, но пусть сперва со своими родителями договорится. Больше с ним не встречайся. Если любит, пусть посылает сватов и женится. Я не возражаю.

Тотай никак не ожидала такого разговора с матерью и была очень довольна, что та, немного поругав ее за встречи с Аблязом, дала согласие на замужество.

Но судьба распорядилась по-своему.

После революции 1917 года в России Крымский полуостров попал в водоворот событий. За четыре года в Крыму сменилось восемь различных властей. Каждая из них, будь то немецкая или белогвардейская, власть Антанты или большевистская, облагала народ непосильной данью, народ был доведен до нищеты.

В то время в Крыму, как и во многих других местах, начался голод. Это и определило судьбу Тотай. Семья Абляза в голодный год не могла и помыслить о свадьбе, каждый думал лишь о куске хлеба, о том, чтобы выжить.

Именно в этот голодный год чабан Сеит решил посвататься к Тотай, зная, что семья охотника находится в бедственном положении.

С того памятного дня он все время думал о Тотай, но не смел посылать сватов, так как разница в возрасте все-таки могла сыграть роковую роль, а ему не хотелось позориться перед всей деревней. Теперь же он все рассчитал правильно. Мерьем будет более сговорчивой и отдаст за него свою дочь. Но как подступиться к столь Деликатному делу он не знал.

Однажды вечером, когда Сеит вернулся от своих отар, к нему зашла старая подруга его покойной матери.

- Сынок, сегодня целый день тебя ждала, чтобы поговорить с тобой.

- Что случилось, тетя Хатидже? - удивленно спросил он.

- Я все думала, как облегчить твою жизнь. Вот пришел ты с работы, усталый, голодный, а дома никого - пусто. Тебе, сынок, давно пора жениться.

- Невеста еще не подросла, - ответил он, как всегда, шуткой.

- Еще как подросла, пора ее уже в дом привести, пока другие не увели.

- Вы о ком говорите, тетя Хатидже?

- О дочери охотника Аблякима. Знаешь ее?

- А, Тотай. Хорошая девушка, но не для меня.

- Почему же не для тебя?

- Она очень красивая и умная девушка, но ей всего 18 лет и за меня ее не выдадут. Я для жениха уже староват, ведь мне как-никак за сорок.

- Ничего, я поговорю с ее матерью.

- Стоит ли? Она уже многим отказывала. Не хочу позориться.

- Я так поговорю, что она не откажет.

- Хорошо, только чтобы потом мне не было стыдно смотреть в глаза людям. Скажут, польстился на красавицу.

- Не волнуйся, никто ничего не скажет.

На следующий день Хатидже уже сидела у Мерьем и вела с ней беседу о трудной жизни в деревне, о том, как умирают и пухнут с голода люди.

В комнату, где сидела гостья, на минуту зашла Тотай, чтобы забрать свое рукоделие. Она поздоровалась с Хатидже и удалилась.

Когда она вышла, Хатидже сказала:

- Уже готовая невеста.

- Да. - ответила Мерьем. - только не время сейчас для свадеб, уж и не знаю, как сложится ее судьба.

- Ты смотри, чтобы не пересидела. А то мой сосед Сеит все время шутит, что невеста еще не подросла. Ему за сорок - пора бы и хозяйку в дом привести, а он все со своими баранами возится. И куда ему столько баранов. Ему и голод нипочем. Всем своим друзьям и близким помогает.

- Ты правильно говоришь: если девушка вовремя не выйдет замуж потом уже трудно устроить свою жизнь. Это парням легко, они и в сорок все ходят в женихах. Говоришь, помогает родным? Это очень хорошо. Значит, добрый и жене с ним будет хорошо.

- Вот я и говорю соседу: женись на молодой, а он мне: мол, не отдадут ту, которая нравится.

- А кто ему нравится? - не выдержала Мерьем.

- Не знаю, - соврала сваха.

- Да, счастливая будет невеста. Я бы мечтала свою дочь выдать за такого достойного и богатого человека, как Сеит.

- Если ты считаешь его достойным человеком, то я спрошу у него, что он скажет про Тотай. Не знаю, может, у него кто-то и есть на примете.

- Узнай, Хатидже, узнай, - обрадовалась Мерьем, - потом расскажешь, а то Тотай уже говорит про Абляза - сына Мамута. Прошу тебя, не тяни с этим делом, могут прийти сваты от них.

- Завтра же приду с ответом, - обрадовалась сваха, почувствовав, что дело, ради которого она пришла, близко к завершению.

- Хорошо. Я буду ждать тебя, - сказала Мерьем в надежде, что в скором времени устроит судьбу дочери.

Так в голодный год решилась судьба Тотай. Никто тогда не предполагал, какие тяжкие испытания придется потом Тотай испытывать из-за решения матери непременно выдать дочь замуж за богатого человека.

Через несколько дней после разговора Мерьем со свахой Сеит прислал сватов к Тотай.

Когда Тотай узнала об этом, первой ее мыслью было покончить с собой. Она не представляла своей жизни без Абляза, которого она полюбила со всей страстью молодости, но вековые обычаи и устои взяли верх. Она подчинилась воле своей матери и братьев.

Как она узнала потом, Сеит обещал Мерьем и братьям поддержку в те трудные дни.

Хотя Мерьем и любила своих дочерей и желала им счастья, но обстоятельства вынудили ее согласиться на этот неравный брак. С одной стороны, красота и молодость, с другой - богатство и достаток. Она рассудила так:

- Лучше жить в достатке, чем прозябать в нищете и голоде. А что до возраста жениха, то привыкнет и полюбит, когда пойдут дети.

Втайне она надеялась с помощью Сеита поправить и материальное положение своей семьи. И она не ошиблась. Сеит, узнав о согласии выдать за него Тотай, не поскупился. Он передал семье Мерьем часть своих овец, братьям подарил лошадь и подводу. В то время это было большой роскошью, вся деревня только об этом говорила. Многие отцы и матери девушек на выданье с завистью говорили: - Вот повезло дочери охотника, какое богатство свалилось на нее.

Одна Тотай оплакивала ночами свою долю. Ее не радовали ни тысячи овец, которые были собственностью ее жениха, ни подарки - золотые украшения, которые прислал жених. Она мысленно разговаривала с Аблязом и заливалась слезами.

Вскоре состоялась свадьба. Хотя свадьба была пышной, но радости и веселья было немного. Многие пришли просто поесть. Не было ни радостных песен, ни задорных танцев, хотя музыканты -болгары, нанятые Сеитом в Коктебеле, играли беспрерывно, стараясь создать веселую атмосферу.

Так печально оборвалась едва зародившаяся любовь Тотай и Абляза.

Все эти воспоминания отвлекли мысли арестованного, и он уснул.

Но сон был недолгим. Дверь в камеру с шумом открылась, и его разбудил тюремный надзиратель.

- Подъем! Кровать поднять к стене и до отбоя не опускать, - приказал надзиратель.

Вначале арестованный не понял, чего от него хотят, но потом сообразил, что днем спать в этой "академии" запрещается. Ведь здесь не санаторий, а тюрьма.

Потом принесли тюремную баланду, отвели в туалет, и тюремная жизнь потекла в установленном режиме.

Через час его повели на первый допрос.

Глава 4

Полковник Смирнов проявлял особый интерес к этому "агенту". Его в первую очередь интересовал вопрос, почему до ареста Берия это дело не было передано в "Смерш", и поэтому на первый допрос арестованного явился сам и пригласил военного прокурора Корягина.

Майор Уткин уже сидел в кабинете для допросов и продумывал план допроса. Когда неожиданно в кабинете появились Смирнов и Корягин, майор встал, чтобы приветствовать старших офицеров.

- Вы будете сегодня на допросе? - спросил Уткин.

- Да, я хочу посмотреть на него, - ответил полковник.

- Крепкий "орешек", - сказал майор, - пока ехали вчера из Рязани, почти всю дорогу спал. Говорит, что свой Крым вспоминал.

- А что, он из Крыма?

- Утверждает, что до мая 1944 года жил в Крыму.

- Он из крымских татар? - спросил прокурор.

- Не знаю, не уточнял.

- Хорошо, пусть приведут, - сказал Смирнов.

- Я уже распорядился, ровно в десять часов он будет здесь.

- Допрашивать будете вы, а мы будем наблюдать.

- Я уже продумал вопросы, - ответил майор.

Майор сидел за столом с бумагами, в стороне - два полковника.

Когда вошел арестованный, он четко, по-военному, приветствовал сидящих осрицеров. Это вызвало улыбку у Смирнова. Он не представлял, что "агентом" окажется красивый, черноволосый, стройный, среднего роста, спортивного телосложения молодой человек.

- Садитесь, - сказал майор.

- Слушаюсь, - ответил "агент" опять же по-военному четко.

- Ваше дело буду вести я, - сказал Уткин, посмотрев на присутствующих.

- Очень приятно, - ответил арестованный.

- Приятного будет мало, - сказал Уткин.

- Вам виднее, - ответил арестованный, напрягая волю, чтобы не нагрубить этому самодовольному майору.

Уткин, желая начать официальный допрос, еще раз заглянул в приготовленную заранее бумагу с вопросами к "агенту":

- Арестованный, назовите свою фамилию, имя, отчество, год рождения и место рождения, - начал Уткин.

- У вас на столе лежит на меня досье. К чему задавать лишние вопросы? Вы лучше скажите, почему мной заинтересовалась армейская контрразведка? Хотите приклеить мне ярлык агента иностранной разведки? Пока не узнаю истинную причину моего ареста, я отказываюсь давать показания, - ответил арестованный, демонстрируя твердость характера перед собравшимися офицерами. Уткин, не ожидая подобного поворота в самом начале допроса, немного растерялся. Он вопросительно посмотрел на сидящих рядом начальников и, придя в себя, громко, своим обычным, не терпящим возражений голосом сказал:

- Вы тут не ставьте свои условия! Мы как-нибудь без вас решим, что нам делать, а что нет! Отвечайте на поставленные вопросы.

Ответа не последовало, арестованный молча смотрел перед собой и о чем-то сосредоточенно думал.

- Вы чего, дурака валяете? - не выдержал прокурор. - Похоже, вы еще в карцере не успели побывать.

Ответа опять не последовало. Арестованный спокойно смотрел в глаза прокурора, давая понять, что он не боится этих угроз.

В этот первый день допроса спокойствие сохранял только полковник Смирнов. Он внимательно изучал курсанта.

Действительно, крепкий "орешек", подумал он, решил вмешаться и провести допрос.

- Успокойтесь, - сказал он, - никто не собирается вешать на вас каких-либо ярлыков, нам надо узнать, кто вы такой?

- Я буду разговаривать с вами только при наличии гарантии, что дело будете вести до конца вы и не передадите в руки МВД.

- Хорошо, - ответил полковник, - мы принимаем ваши условия, но почему вы ставите такие условия?

- Для меня это вопрос жизни или смерти, от этого зависит моя дальнейшая судьба.

- Вы можете говорить конкретнее?

- Да, могу. Вот, например, вы, - сказал курсант, обращаясь к прокурору, - совершили много тяжких преступлений при Сталине и расстрелянном Берия, и, конечно, для того, чтобы эти преступления не были раскрыты, будете заметать следы. Так вот, в данном случае я являюсь одним из свидетелей и жертвой тяжкого преступления, которое совершил Сталин со своими соратниками в отношении моего народа в 1944 году.

- Что вы имеете в виду? - не выдержал прокурор, которому явно не понравилось обращение арестованного именно к нему.

- Я говорю о тех массовых репрессиях, которые проводились в годы войны и перед войной, когда безвинные люди изгонялись из собственных домов, из родных мест.

- Интересно, о ком конкретно речь, о каком народе вы говорите? - спросил Смирнов, явно желая "разговорить" курсанта.

- Я имею в виду все депортированные народы в годы войны и тех, кого раскулачивали раньше. В данном случае я выступаю свидетелем трагедии крымских татар.

- Значит, вы крымский татарин? - желая убедиться в своей догадке, спросил Смирнов.

- Да, я из крымских татар.

- И бежали из мест обязательного поселения крымских татар?

- Да, два года назад я сбежал из Узбекистана, где должен был жить безвыездно в специальной зоне под надзором спецкомендатуры.

Смирнов понимал, что требования курсанта справедливы. Ведь, действительно, попадись он сейчас в руки тех, кто творил эти массовые репрессии, не миновать ему смерти.

Он задумался, как быть дальше. Продолжать допрос или отложить до завтра, чтобы подготовиться к проведению допроса по новой схеме.

Он решил прервать допрос. Арестованного отвели в камеру.

Смирнов поочередно стал интересоваться мнением офицеров по данному делу.

- Как вы думаете, что надлежит нам предпринять, если известно, что то преступление, в котором признался арестованный, не имеет никакого отношения к вооруженным силам, и по положению мы не должны вести это дело, - сказал Смирнов, обращаясь к прокурору.

- Я думаю, что "агента" надо допросить как следует, выявить тех, кто внедрил его в ряды Советской армии, узнать цель, ради которой это было сделано. А самое главное - кто стоит за ним, какая страна. Когда мы все это выясним, вот тогда и можно будет говорить о дальнейшей его судьбе, - сказал Корягин.

Смирнов от прокурора другого ответа и не ждал. Тот, воспитанный существующей системой, не умел мыслить по-другому. В каждом арестованном он видел врага или агента иностранной разведки.

Майор Уткин, которому тоже не очень понравилось поведение курсанта, заявил:

- Я думаю, нечего нам с ним возиться. Надо немедленно передать его в руки МВД с рекомендацией, чтобы его направили туда, откуда он сбежал. Пусть там судят его показательным судом, чтобы другим неповадно было нарушать законы и установленные порядки. И чтобы он в дальнейшем вел себя, как подобает арестованному, ужесточить режим.

- Совершенно верно, - согласился прокурор, - он еще не понял, где находится. Видали, какой гонор, вел бы себя, тише воды, ниже травы, как и подобает в его положении.

Смирнов полагал иначе. Он прекрасно понимал, что подходить к этому делу со старыми мерками нельзя, он не мог не чувствовать, какие изменения происходят в обществе, поэтому рискнул высказать свое мнение.

- Я думаю, нам надо разобраться с этим курсантом самим, не передавая его пока никому. Ведь неизвестно, кто он и почему сбежал из зоны проживания крымских татар? Почему он два года скрывался в военном училище? На все эти вопросы надо получить ответ, и только после этого можно решать, как действовать дальше. Как человек думающий он понимал, что после смерти Сталина и расстрела Берия страна понемногу отходила от прежних порядков, и в новых условиях следовало проявлять некоторую осторожность. Нельзя было, как прежде, любому навесить ярлык врага народа или агента иностранной разведки. Надо было менять тактику ведения допросов. Но как? Ведь сейчас ни майор Уткин, ни он сам не в состоянии вести допросы иначе. Слишком велика инерция старого.

Но чутьем Смирнов понимал, что дальше действовать в отношении арестованного прежними методами нельзя, а потому придется отстранить от дела Уткина и заменить его другим следователем, очевидно, более молодым, свободным от того страха которому было подвержено старшее поколение. Он долго думал, кого бы привлечь к этому делу, пока его не осенила мысль: а что, если предложить поработать новому, недавно прибывшему в управление лейтенанту Серегину. Да, пожалуй, Серегин сможет провести следствие объективно, непредвзято.

Эта мысль ему самому понравилась, и он вызвал к себе лейтенанта.

- Лейтенант Серегин по вашему приказанию прибыл, - доложил тот по уставу, войдя в кабинет полковника.

- Садитесь, лейтенант. Я хочу дать вам первое задание. Оно не простое. Вам надо расследовать обстоятельства дела одного курсанта, примерно вашего ровесника. Кто он, для чего внедрился в училище, какие у него были планы и задачи. Думаю, вы найдете с ним общий язык и "разговорите" его, как следует. Вчера мы с майором Уткиным так и не смогли расположить к себе арестованного и разошлись.

- А почему? - спросил Серегин, желая еще хоть что-нибудь узнать о своем подопечном.

- Мы по старинке рубили с плеча. А тут надо бы деликатно, с умом, не спеша. Надо "разговорить" арестованного, постараться понять причину преступления. Единственное, что мы уяснили для себя, это то, что он не хочет, чтобы его дело было передано в руки МВД. Он боится возвращаться в Узбекистан, откуда сбежал.

- Готов выполнить ваше задание, - сказал Серегин, довольный тем, что начальник поручает ему это дело и лично ведет с ним беседу по этому вопросу.

- Хорошо, сейчас майор Уткин передаст вам это дело, - сказал полковник, набирая номер телефона Уткина.

- Николай Иванович, зайдите ко мне с делом "агента", - сказал он в трубку.

Когда через минуту майор с папкой вошел в кабинет, то был удивлен, что полковник неторопливо беседует с новым работником управления.

Смирнов взял из рук майора папку и передал Серегину.

- Вот это дело, лейтенант, дерзайте, покажите ваши способности.

Серегин взял дело и, поблагодарив за доверие, удалился.

Майор не мог ничего понять. Почему его отстранили от ведения дела? Что он сделал не так? Неужели вчерашний отказ арестованного давать показания сыграл такую важную роль? Он недоуменно смотрел на полковника, ожидая разъяснения.

- Николай Иванович, я вижу, вы в недоумении, почему я передал это дело новенькому, - сказал полковник, приблизившись к майору, - мне бы хотелось, чтобы этим курсантом занимался такой же в недавнем курсант. Они быстрее договорятся, нежели мы с вами.

При этих словах майору снова пришла в голову мысль, что причиной всему - вчерашний отказ арестованного давать показания, хотя на самом деле причина была совсем в другом.

Майор затаил злобу на курсанта и готов был любой ценой отомстить ему за случившееся.

Майор вернулся к себе в кабинет, но не находил себе места. Как могло произойти такое, что ему, бывалому офицеру, в присутствии двух полковников не удалось должным образом разговорить "агента". Это задевало его самолюбие.

- Не таких ломали, - думал он, лихорадочно перелистывая какие-то бумаги. Наконец по телефону приказал:

- Немедленно переведите Фразина Эдуарда Александровича в камеру номер 108 к рецидивистам.

После этого в какой-то степени успокоился и продолжил заниматься своими делами.

Прокурор тоже был недоволен поведением арестованного. Почему арестованный, обращаясь к нему, говорил о преступлениях, которые совершались когда-то. И смотрел на него так, как будто он и есть преступник. Да, и преступники уже чувствуют некоторые послабления в жизни общества, страны. Разве посмел бы он еще лет пять назад возражать прокурору? Раньше одно появление прокурора на допросах приводило в трепет не только арестованных, но и следователей. А теперь что? Он нахально смотрел на него, к тому же еще бросал какие-то обвинения. Надо бы его проучить как следует, жаль, что времена уже не те. Так рассуждал прокурор на следующий день, сидя у себя в кабинете.

В это время с шумом открылась дверь одиночной камеры, где находился курсант, и надзиратель, как всегда перед выходом из камеры, спросил:

- Фамилия?

- Фразин, - ответил курсант, не понимая, для чего его об этом спрашивают.

- Выходи с вещами! - приказал надзиратель.

Так как вещей не было, он надел шинель и вышел в коридор.

- Руки назад! - скомандовал надзиратель.

- Куда вы меня ведете? Случайно не на расстрел? - спросил арестованный, хотя знал, что надзиратели обычно не вступают в разговор с заключенными.

Пожилой надзиратель, который, очевидно, всего насмотрелся за свою жизнь, грустно посмотрел на совсем еще юного курсанта, одетого в шинель без погон, и ответил:

- Нет, распорядились перевести тебя в другую камеру. Будь там осторожнее.

Предупреждение надзирателя ничего хорошего не предвещало.

- Значит, хотят проучить меня, - подумал курсант, - надо быть начеку. Что-то они задумали, - пронеслось у него в голове.

Надзиратель подвел его к камере под номером 108, посмотрел в глазок, брезгливо отвернулся и медленно стал открывать дверь камеры, успев еще раз предупредить курсанта об осторожности.

Перед глазами курсанта предстала общая камера, человек 15 - 20 заключенных разного возраста с интересом смотрели на вновь прибывшего заключенного.

- Новенький! С воли или нет? Что нового там, на воле? - обступили его с вопросами заключенные.

Курсант пытался отвечать на вопросы, он еще не успел раздеться, как один из обитателей камеры - мордастый рыжий арестант, который почему-то все время держал руки в карманах, подошел к нему вплотную и сильно толкнул его плечом в грудь. Курсант пошатнулся и, не удержавшись на ногах, с грохотом упал на спину, а сзади него в это время на корточках, сидел напарник мордастого - "Малыш". Так называли его в камере.

Эта сцена очень развеселила некоторых обитателей камеры. Курсант понял: начинается то, ради чего его сюда перевели. Он решил постоять за себя, так как, если этого не сделать, то дальше будет еще хуже. Он молча поднялся, не спеша разделся, оценивая обстановку, и, подойдя к мордастому, сказал:

- Я понял, что ты хочешь помериться со мной силами, я не возражаю. Если ты не трус.

"Мордастый" не ожидал такого поворота и вопросительно посмотрел в угол, где сидел главарь шайки "Фиксатый", улыбаясь и поблескивая золотыми коронками.

Очевидно, ему не терпелось посмотреть, как "Мордастый", который на голову выше новичка, "отмордует" его и навсегда отобьет у него охоту "мериться силами". Он, широко улыбаясь, дал добро

на драку.

В камере воцарилась тишина. Все предвкушали интересное зрелище. Курсант оценил обстановку, на всякий случай стал спиной к стенке, чтобы не напали на него сзади и, ожидая поединка, подумал: "Вот где пригодятся приемы самбо, которые изучал два года в училище". "Мордастый" был уверен в победе, так как был намного выше ростом и значительно крупнее и тяжелее, кроме того, у него в камере было еще двое сообщников - "Малыш" и "Резаный", не считая "Фиксатого", который его всегда поддержит в случаи неудачи. Он самоуверенно, вразвалку подошел к курсанту и первым нанес удар в лицо. Но натренированное тело и хорошая реакция сделали свое дело: "Мордастый" промахнулся и саданул рукой о бетонную стену камеры. Болельщики, наблюдавшие эту драку, рассмеялись, "Мордастый", несмотря на невыносимую боль в руке, снова ринулся в бой, желая проучить курсанта.

Тот же внимательно изучал "Мордастого" и, не нанося никаких ударов, уходил от ударов противника. Наконец он принял решение: пора вступать в бой. УЛОВИВ момент, когда "Мордастый" раскрылся, он сапогом нанес ему сильный удар в пах. Тот скорчился от боли. Второй не менее сильный удар был нанесен в челюсть. "Мордастый" рухнул между нар и не шевелился. Двух ударов оказалось достаточно. Курсант прошел мимо "Малыша", который вертелся рядом и, очевидно, при победе "Мордастого" начал бы добивать жертву, но так как "Мордастый" валялся на полу, "Малыш" не рискнул вмешиваться в поединок и, отойдя в сторону, молча наблюдал за происходящим. Курсант подскочил к "Резаному" и, завернув ему руку боевым приемом, угрожающе сказал: "Полезешь - убью".

- Ты что, с ума сошел? При чем я? Никуда я не полезу, отпусти руку, больно! - крикнул тот. Курсант отпустил руку "Резаного" и подошел к "Фиксатому" - Главарю камерной банды. - Ну, что? Армия твоя побеждена. Выходи, теперь твоя очередь. - Тот перестал улыбаться и серьезно сказал:

- Можешь считать, что мы тебя проверили и прописали в камере. Теперь мы знаем, на что ты способен. Теперь никто тебя не тронет, я тебе это обещаю.

- А почему это ты решаешь за всех?

- У нас тут свои законы. Неписанные. Но все живут по этим законам, и ты будешь подчиняться им.

- Я этих законов не знаю, но если они не по мне, то вражда будет продолжаться. Я не позволю каждого пришедшего в камеру, встречать так, как встретили меня.

- Хорошо, ты уже прописан, делай, что хочешь, только не трогай моих ребят.

- А кто тут твои? Этот, который лежит на полу? Он скоро очухается, и мы у него спросим, полезет он еще раз в драку или нет? Если полезет, получит еще почище. Этот? - курсант показал на "Резаного", - обещал не вмешиваться, а "Малыша" я вообще в расчет не принимаю.

Главарь шайки почувствовал, что теряет власть в камере, так как остальные заключенные, видя, что появился человек, который может их защитить, встали за его спиной и разом заговорили: вероятно, всем в камере надоели издевательства, творимые этой четверкой под руководством "Фиксатого".

Курсант отошел от "Фиксатого" в сторону, убедившись, что конфликт исчерпан и те сейчас не посмеют вновь начать драку. Он с детства не любил, когда на одного человека нападают несколько или когда бьют лежачего. Его сопровождали человек шесть из камеры, восхищались тем, как он двумя ударами уложил такого громилу, как "Мордастый". Один из арестованных, интеллигентного вида пожилой человек, явно с еврейским акцентом, взяв за рукав, повел курсанта к дверям камеры.

- Я хочу вас предупредить, не верьте их словам. Ночью, когда все уснут, они попытаются с вами разделаться, будьте осторожны, - сказал он шепотом.

- Спасибо за предупреждение, постараюсь ночью не спать.

- Так долго не протянете. Днем ложиться нельзя, а ночью опасно - они мстительны.

- Ничего, я на табуретке посплю, а вы будете меня охранять.

В это время "Мордастый" стал приходить в себя и пробовал медленно подниматься. Курсант подошел к нему и помог встать на ноги.

- Как себя чувствуешь? - спросил он.

- Рука болит и голова, - ответил тот, держась за голову.

- Ничего, это пройдет. Впредь без разведки в бой не бросайся. Это я тебе говорю как военный.

"Мордастый" медленно поплелся к своей койке, озираясь на "Фиксатого". Тот сидел в своем углу и теперь уже не улыбался, как раньше, сияя своими золотыми зубами, а о чем-то сосредоточенно думал.

Понемногу все успокоились, и после того как выяснилось, что за птица такая, этот новенький, и за что сидит, интерес к нему пропал, и все вернулись к своей прежней жизни в ожидании ужина.

Во время ужина по репликам и взглядам "Фиксатого" курсант понял, что не зря "интеллигент" предупреждал его и что основной бой еще впереди.

После отбоя курсант решил проделать фокус с куклой, какой проделывали в училище некоторые ребята, уходя в самоволку. Под одеяло на кровать клали свои шинели и искусно накрывали одеялом. После отбоя при неярком освещении проверяющие офицеры, как правило, принимали шинель за спящего курсанта.

Он, стоя у своей кровати, нарочито медленно разделся и лег спать, но ждал момента, когда все успокоятся и уснут. Выждав удобный момент, он соорудил из своей шинели куклу, а сам перебрался на пустую койку на противоположной стороне, но уснуть не мог. Он лежа следил за происходящим в камере. Часа через два "Фиксатый" разбудил своих. Четверо сообщников приблизились к кровати курсанта и стали бить куклу под одеялом, при этом "Фиксатый" подушкой прикрывал воображаемую голову курсанта. Они быстро поняли, что их обманули, и быстро разбежались по своим местам.

- Прав оказался "интеллигент", - подумал курсант.

До утра он уже не спал и думал о предстоящем допросе.

Глава 5

Утро в Бутырке начиналось по установленному распорядку - после подъема всех вместе с парашей, стоящей в углу камеры, отводили в туалет, приносили тюремную баланду - завтрак. Курсант уже стал привыкать к новому для него режиму. Он знал, что вскоре после утренних процедур откроется дверь, и его опять поведут на допрос. Его мысли кружились вокруг одного и того же: как вести себя на допросах и как добиться того, чтобы не отправили на место ссылки. Эти вопросы волновали его больше всего.

Как он и предполагал, дверь камеры открылась, и тюремный надзиратель выкрикнул:

- Фразин Эдуард Александрович! На выход!

Когда курсант подошел к надзирателю, тот спросил еще раз фамилию и, убедившись, что перед ним именно тот, кого он вызывал, пропустил в коридор.

- Куда ведете? - нарочно спросил курсант, зная, что надзиратель с ним разговаривать не будет.

- Руки назад! - скомандовал надзиратель вместо ответа.

Его повели по уже знакомым коридорам в кабинет следователя. Когда дверь открылась он увидел только одного человека. Это был лейтенант Серегин.

При появлении в кабинете арестованного Серегин почему-то встал с места и сказал:

- Здравствуйте, я следователь лейтенант Серегин, будем работать вдвоем, садитесь.

- Благодарю вас, товарищ лейтенант, ох забыл, простите, мне теперь "тамбовский волк" товарищ, правильно я понимаю субординацию?

Серегин улыбнулся, но ничего не ответил.

- Мне поручено вести ваше дело, и я, признаюсь, несколько волнуюсь. Мы сегодня должны с вами хорошо поработать. Это прежде всего в ваших интересах. Ведь вы не хотите быть отправленным в Узбекистан для показательного суда перед вашими земляками.

- Вы весьма проницательны. Угадываете мои мысли, и поэтому я думаю, сработаемся.

- Хорошо, приступим к делу. Вы родом из Крыма?

- Да, я уже вчера говорил, я крымский татарин.

- Как ваша настоящая фамилия?

- Я вижу, и вас в первую очередь интересуют формальности, больше, чем сама суть дела, ради которого мы сейчас сидим здесь.

Серегин немного заволновался, опасаясь, что потеряет доверие арестованного и тот перестанет откровенно отвечать на вопросы.

- Хорошо, расскажите о себе, - сказал Серегин спокойным голосом.

- К этому разговору я готовился давно, но не думал, что это будет происходить в такой обстановке.

- Вчера было интересней? - улыбаясь спросил следователь.

- Нет, вчера присутствовали люди разных взглядов, и каждый понимал меня по-своему. Я готов давать вам правдивые показания при одном условии: если вы будете объективны. Ведь сколько жизней загублено из-за того, что в каждом подследственном видели только врага народа, шпиона или агента иностранной разведки. Вы бы вчера видели, как вел себя прокурор. Как он хотел сделать из меня шпиона! Представьте себе, если бы и следователь был такого склада, не миновать бы мне каторжных работ. Одним словом, мы и жили, и продолжаем жить в условиях, когда можно на "законном" основании посадить или расстрелять человека. Вы со мной согласны?

- Нет, не совсем. Те времена уже прошли. Сейчас приходят другие люди, в стране другая обстановка, поэтому не надо сомневаться в законности проводимых следствий и решений суда. Давайте знакомиться. Я следователь по особо важным делам - лейтенант Серегин Владимир Васильевич. А вы кто?

- Хорошо, - сказал курсант, - Вы почти убедили меня в своей лояльности и, если это не следственная хитрость, я готов давать вам показания еще при одном условии.

- Каком? - насторожился следователь.

- Очень простом. Вначале я сам подробно расскажу вам обо всем без ваших наводящих вопросов, одним словом, исповедуюсь перед вами, а уж потом вы решите, что нужно для оформления протокола допроса. Если такая форма допроса вас устраивает, то я готов хоть сейчас начинать беседу.

- Хорошо, я согласен. Время у меня не ограничено, рассказывайте про себя все, что считаете нужным для следствия, а потом, по мере накопления материала, будем оформлять протокол допроса.

Серегин был очень рад, что ему удалось расположить к себе арестованного и его первое дело начинается как будто бы неплохо.

- Я уже говорил вчера, что родился на южном берегу Крыма, - начал курсант. - Родители мои происходили из крестьян. До революции мой дед по отцу - Халиль и дед по матери - Абляким были аборигенами Крыма, и в этих каменистых и безводных местах они занимались земледелием. В основном возделывали виноград и этим кормили свои семьи. Но жилось им несладко.

После присоединения Крыма к России немало тяжелых испытаний пришлось испытать моему народу. Еще найдутся честные историки, которые беспристрастно расскажут историю крымских татар после завоевания Крыма Россией. Это был период, когда татары подвергались культурному, экономическому, религиозному и национальному угнетению со стороны царских чиновников. Люди не выдерживали и покидали свою родину, оставляя свои дома, сады и земли. Но революция в России дала луч надежды народу, и, когда в октябре 1921 года была провозглашена Крымская автономия, то народ воспринял это как освобождение от колониального рабства, тем более, что лозунги того времени о земле и мире были близки и понятны народу. Оба деда мои не дожили до этих дней, но зато мои бабушки и их внуки, поверив этим лозунгам, включились в строительство нового порядка в Крыму, но были горько разочарованы, когда притеснения повторились несколько лет спустя. К концу 20-х годов дети моей бабушки Эмине уже повзрослели и учились в разных городах Крыма. Сыновья Абдулла и Меннан учились в Бахчисарае, дочь Алиме - в Симферополе.

В каникулы, когда дети Эмине приезжали домой, радости матери не было конца. Она никак не могла насмотреться на них, таких красивых и умных. Их дом в эти дни, как магнит, притягивал к себе молодежь. Здесь они пели, танцевали, читали стихи, устраивали всякие викторины и шумно проводили время. Однажды, когда Абдулла, закончив учебу, получил назначение в деревню работать учителем, в их доме, как всегда, собралась молодежь, чтобы отметить это событие. Многие даже не поверили своим глазам, когда впервые в компании молодежи появилась стройная и красивая девушка Зоре. Ее красота, манера держаться и очаровательный голос, пленили многих парней в деревне, но она держалась неприступно и не давала повода для ухаживания. Это было в 20-е годы, после установления советской власти в Крыму. В то время нравы еще были строгие, и девушкам не разрешалась появляться одной, без сопровождения, среди парней. Зоре тайком от матери ушла к молодежи, зная, что там поют песни, танцуют и вообще весело проводят время.

Когда Абдулла увидел ее в с своем доме, то был несказанно счастлив. Еще бы, такая девушка пришла к ним в гости. Он сразу пригласил ее на национальный танец "хайтарма". Она приняла его приглашение и, танцуя, вошла в круг. Абдулла был в восторге, что с ним танцует самая красивая девушка деревни. Она все время улыбалась ему, танцуя с ним под аплодисменты собравшейся молодежи. Когда она вернулась домой, то ее у двери встретила мать и строго спросила:

- Где была? Почему без разрешения ушла из дома? У этих голодранцев была? Отвечай!

- Мама, зачем ты так. Они люди хорошие, добрые.

Это еще больше разозлило Мерьем, и она со свойственным ей красноречием стала высказывать дочери пренебрежительное отношение к семье Эмине.

- Мама, тетя Эмине - самая лучшая твоя подруга, а ты что о ней говоришь? Что изменилось? Вы что, поругались?

- Ты ничего в жизни не понимаешь. Вот твоя сестра Тотай вышла замуж за Сеита и теперь живет богато, и нам помогает, и ты должна так устроить жизнь, чтобы не нуждаться, как я нуждалась всю жизнь, пока не вырастила вас.

- Во-первых, ты выдала Тотай замуж за человека, который намного старше нее, во вторых, она его не любила.

- Любила, не любила, какое это имеет значение? Лишь бы жили в достатке.

- Нет! Я выйду замуж за того, кого полюблю.

- Испортили вас эти новые порядки. Пока я жива, выйдешь замуж за того, за кого я сама выдам тебя. Я уже нашла жениха. Это Абдурахима сын - Асан. Он не менее богат, чем Сеит. Скоро они пришлют сватов, и я дам согласие на этот брак. Так что и ты тоже, как твоя сестра, будешь жить в достатке.

- Мамочка, умоляю тебя, не надо этого делать. Ведь я не люблю этого Асана, хоть, может, он и хороший парень.

Мерьем еще долго объясняла дочери, что любовь не самое главное в жизни и она приходит потом, когда появляются дети. Потом она дала понять, что разговор на эту тему закончен и надо готовиться к приему сватов.

Адя Зоре это было большой неожиданностью, главное, она не знала, как убедить мать не давать согласия на ее брак с нелюбимым человеком. Сама не зная почему, в это время она думала о молодом учителе, с которым танцевала хайтарму. Ей очень нравился этот черноглазый, остроумный парень. "Надо с ним поговорить. Но как? Стыдно самой навязываться", - думала она, вытирая слезы.

Утром мать встретила ее строгим взглядом и обратила внимание на то, что у нее нездоровый вид.

- Что с тобой, не заболела ли? Ты очень бледна.

- Мамочка, я умру, если ты выдашь меня замуж за этого Асана.

- Ты опять за свое? Я думала, что ты вчера все поняла и будешь поступать по воле своей матери.

- Я не люблю его.

- Зато он очень богат.

- Не калечь мне жизнь, прошу тебя.

- Ты еще молода и не понимаешь, что такое бедность, не знаешь, как бедному человеку трудно в жизни. Когда умер ваш отец, я одна осталась с вами, и мне пятерых детей пришлось поднимать самой. Это очень тяжело, дочка. Ты знаешь, сколько ковров я наткала за это время? Почему согнулась моя спина? Я не хочу, чтобы и моим детям досталась такая доля, как мне.

Зоре поняла, что решение матери окончательно и ей не удастся ее сломить.

На следующий день, когда матери не было дома, она собрала все свое приданое в узелок и прибежала в дом Абдуллы.

- Тетя Эмине, можно к вам, - сказала Зоре, вытирая слезы. Эмине испугалась, увидев в слезах дочь своей подруги.

- Что случилось, дочка? Что-нибудь с матерью?

- Нет, - ответила Зоре, - со мной, - и разрыдалась еще больше, прижавшись к Эмине.

Эмине никак не могла понять, что привело девушку в такое смятение. Она провела ее в дом, как могла, успокоила и спросила:

- Тебя кто-нибудь обидел?

Зоре немного отошла и рассказала все, что она пережила за последние два дня. Если она вернется домой, то ее замужество неизбежно. Эмине не знала, что делать. По вековым традициям, Зоре без согласия родителей не могла выйти замуж за другого. О намерениях своего сына она ничего не знала. Почему он мне ничего не говорил, думала она.

- Вы с моим сыном уже договорились? - спросила Эмине.

- Он ничего не знает, - ответила Зоре.

- Я сейчас за ним пошлю. Они в клубе репетируют перед концертом, хотят провести его в праздники.

Зоре немного успокоилась, вытерла слезы и стала приводить себя в порядок.

Когда пришел Абдулла, Эмине на пороге шепнула сыну:

- К нам залетела ласточка, будь повежливее с ней, сынок. Абдулла ничего не понимая, вошел в комнату, где стояла Зоре

с опущенной головой, вся красная от волнения.

- Здравствуйте, Зоре, - сказал Абдулла, протягивая руку. Она подала ему руку и улыбнулась.

- Пришла продолжить наш вчерашний танец? - спросил он, улыбаясь.

- Кажется, так, - ответила она уже серьезно.

- Что случилось?

- Мама хочет отдать меня замуж за человека, которого я не люблю.

- А кого ты любишь?

- С кем танцую, того и люблю, - быстро ответила она, покраснев до кончиков ушей.

- Такая партнерша, как ты, меня устраивает, так что будем с тобой танцевать вместе всегда, - сказал Абдулла, подходя к Зоре. Они еще долго говорили о своих планах на будущее, и когда уже окончательно договорились обо всем, Абдулла вышел из комнаты и позвал Эмине.

- Мама, иди сюда, - попросил он взволнованным голосом. Когда Эмине вошла в комнату, где находились молодые, Абдулла взял за руку Зоре и сказал:

- Вот девушка, которую я давно люблю, но не говорил об этом никому, потому что боялся, что ее мать не согласится на наш брак. Теперь, когда выяснилось, что она тоже меня любит, согласна ли ты, чтобы она стала твоей невесткой, а твой сын ее мужем?

- Ты, сынок, чересчур быстро решил этот вопрос. Если вы любите друг друга, то я не возражаю против вашего брака и буду счастлива, что такая девушка, как Зоре, станет твоей женой. Но вы не учли самого главного. Мерьем, не допустит этого брака. Она мне недавно говорила, что скоро придут к Зоре сваты от богатого жениха.

- Мама, сейчас не те времена, когда девушек выдавали замрк насильно. Старые обычаи надо изживать. Пусть это будет первый пример за всю историю нашей деревни, когда девушка сама по любви выбрала себе мужа.

В это время на улице послышались какие-то крики, и Эмине по голосу узнала Мерьем. Видимо, та искала свою дочь. Эмине быстро закрыла дверь на засов и прикрыла окна занавеской. Когда Мерьем стала стучать в двери и кричать, чтобы дочь вернулась домой, Эмине, приложив палец к губам, велела всем молчать.

Мерьем была разгневана не на шутку. Она стала бить стекла, требуя выпустить дочь. Это продолжалось довольно долго, и вокруг дома собрались многие жители деревни. Будущий жених Асан, узнав о случившемся, тоже прибежал к дому и стал помогать будущей теще, вызволять свою невесту. Но дом безмолвствовал и никто не мог поручиться, есть ли кто-нибудь в доме. В это время проезжал какой-то районный начальник и, увидев толпу народа, начал стрелять в воздух. Люди разбежалась и только одна Мерьем так и осталась сидеть на ступеньке крыльца со слезами бессилия на лице.

- Что тут происходит? - спросил начальник, подойдя к Мерьем.

- Мою дочь похитили, - ответила она, не поднимая головы.

- Кто это сделал?

- Бесчестные люди, которые нарушили законы шариата.

- Теперь мы живем не по шариату, теперь другие законы, - разъяснил начальник.

В доме за занавеской все слышали и радовались, что благодаря случаю обстановка разрядилась.

- В доме есть кто? Откройте, - приказал начальник. Зоре с Абдуллой вышли на улицу.

- Что здесь происходит? Можете сказать?

- Я люблю Абдуллу, а меня хотят выдать замуж за Асана, - скороговоркой выпалила Зоре, смущаясь и краснея.

- Кто хочет? - спросил начальник

- Я, - ответила Мерьем, надеясь на помощь этого человека. Я мать и имею на это право. Я растила ее и хочу, чтобы она была счастливой.

- Уважаемая, Мерьем-абла, конечно, никто не станет отрицать, что вы ее вырастили и как мать желаете ей счастья, но свое счастье она видит в этом молодом человеке. Не мешайте им создавать семью по любви. Теперь не те времена, когда молодых девушек выдавали за стариков. Теперь новая власть и новые порядки.

Эти слова окончательно вывели из равновесия Мерьем и она потеряла всякую надежду вернуть свою дочь домой. В душе она понимала, что не должна ломать жизнь дочери, но ничего не могла с собой поделать и продолжала сидеть молча на ступеньке крыльца.

Зоре бросилась к матери и со слезами, стала просить у нее прощение за свой поступок.

Мерьем, ни слова не говоря, поднялась со ступенек и пошла домой. Несколько дней не выходила она из дому и не появлялась на людях, боясь разговоров и сплетен по поводу побега своей дочери.

- Как вы, наверное, догадались, Владимир Васильевич, эти молодые люди были моими родителями.

- Да, это очень интересно, но вы не назвали до сих пор свою настоящую фамилию.

- Всему свое время, имейте терпение, мы же с вами договорились, что я подробно изложу всю мою историю.

- Хорошо, на сегодня хватит. Вы начали слишком издалека, с истории крымской деревушки. Хотя время на ведение следствия не ограниченно, все же, наверное, пора уже говорить о себе.

- Я не думаю, что следствию неинтересно мое происхождение, кто мои родители и почему я здесь сижу перед вами?

- Нет, почему же, очень даже интересно, но свою настоящую фамилию вы обязаны были назвать в первый же день допроса.

- Не торопите, пожалуйста, меня, я все вам расскажу по порядку.

- Хорошо, подпишите протокол допроса, - сказал Серегин и подал курсанту исписанные листки бумаги.

Тот бегло прочитал написанное и размашисто подписал все листы. Серегин нажал на кнопку, и в дверях тут же возник надзиратель, как джин в арабских сказках, готовый выполнить любое приказание "повелителя"-следователя.

- В камеру, - приказал следователь.

- Руки назад, - скомандовал "джин", и арестованного повели в камеру, где предстояла еще одна бессонная ночь в окружении рецидивистов.

Глава 6

Обитатели камеры с интересом встретили курсанта после возвращения с допроса. Всех интересовало вопрос, какую статью ему "шьют" и что ему грозит за это.

- Пока не знаю, чего они хотят. Идет мирный разговор со следователем.

- Ты особо не распространяйся. Отойдем немного в сторону, - предложил вчерашний "интеллигент" и, когда приблизились к дверям, он шепотом сказал:

- В камере от них гость. "Подсадная утка".

- Откуда вы знаете? - с недоверием спросил курсант.

- Уверен. Он говорит, что уже четыре месяца сидит в тюрьме, его как будто перевели к нам из другой камеры, но я обратил внимание, что он чисто выбрит, от него пахнет одеколоном. Меня не проведешь, я здесь уже давно и знаю, что такие "утки" иногда залетают к нам. Смотри, держи язык за зубами.

- Хорошо. Спасибо за предупреждение. Как вас зовут?

- Исаак Борисович. Я бывший юрист, и поэтому мне известны некоторые фокусы следственных органов.

- Исаак Борисович, мне скорее всего опять предстоит бессонная ночь, я хотел бы сейчас немного вздремнуть, сидя на табуретке, не могли бы вы в это время посидеть рядом со мной?

- Конечно могу, и разбужу, если возникнет угроза с их стороны, но это не выход из положения, надо искать другие пути.

Пока они разговаривали, новичок подошел к курсанту и заговорил.

- Ты что, с допроса?

- Да.

- Ну и как?

- Я доволен.

- Чем доволен?

- Тем, что следователь попался грамотный и умный. Он внимательно меня слушает, все заносит в протокол допроса, поэтому я был с ним откровенен.

- Кстати, как тебя зовут?

- Эдуард Александрович Фразин, - представился курсант.

- Это, конечно, вымышленная фамилия?

- Естественно, - сухо ответил курсант, поняв, что это идет негласный допрос.

Он понял, что подозрения "интеллигента" обоснованны, и запах одеколона налицо. "Надо бы как-то использовать ситуацию в свою пользу, но как?" - думал курсант.

- А у вас тоже вымышленная фамилия? - поинтересовался курсант у новичка, желая продолжить с ним разговор.

- Нет, у меня своя, настоящая.

- Это хорошо, что вам не пришлось менять фамилию и не скрываться под вымышленной.

- А давно ты эту фамилию носишь?

- Очень давно. Я хотел все рассказать следователю начистоту, но теперь придется от этой мысли отказаться.

- Почему? - не выдержал новичок.

Курсант оглянулся по сторонам и, чтобы другие не слышали, почти шепотом стал говорить.

- Дело в том, что я вчера всю ночь не спал, потому что в камере есть "друзья", которые мечтают разделаться со мной, когда я буду спать. Мое появление а камере было встречено бурно, кое-кто получил по зубам и теперь ждет момента отомстить. Попробуй после такой драки и бессонной ночи давать показания, тем более по такому делу, как мое. Я подожду до лучших времен, когда буду себя чувствовать нормально.

- Кто, если не секрет, проверял вас на прочность?

- А вас?

- Ко мне никто не подходил.

- Значит, урок мой пошел на пользу. Их в камере четверо. Вон тот в углу - "Фиксатый". Это Главарь шайки. Второй - "Мордастый". Это их главная ударная сила. Остальные - "шестерки", ничего из себя не представляют. Вчера ночью мне удалось обмануть их на "кукле". Они еще больше озлобились, посмотрим, что они предпримут против меня сегодня. Жаль, что завтрашняя моя встреча со следователем под вопросом.

- Какая еще кукла?

- Это я шинель свою под одеяло спрятал и со стороны наблюдал, как они "меня" избивают. У нас в училище это называется "куклой". Сегодня ночью будет вторая серия игры. Если хотите принять участие, милости прошу. Я не возражаю, если вы мне поможете.

Новичок о чем-то задумался, перестал докучать своими вопросами, а затем и вовсе отошел в сторону.

Спустя какое-то время новичка вызвали на допрос, и его не было в камере около двух часов. Когда он появился, курсант из любопытства поинтересовался:

- Как первый допрос?

- Это не первый допрос, я уже четыре месяца под следствием.

- Все нормально? - продолжал курсант, желая побольше узнать о нем.

- Да, сегодня прошло все хорошо, - неохотно отозвался новичок, показывая свое нежелание говорить на эту тему.

К удивлению курсанта, вскоре открылась дверь камеры и были вызваны на выход с вещами "Фиксатый" и "Мордастый".

По выражению лица и еле заметной улыбке новичка курсант понял, что это дело его рук. Ну что ж, хорошо, что в камеру "прилетела утка", которую удалось в чем-то использовать.

Из камеры убрали наиболее опасных, оставшиеся же не представляли для курсанта какой-либо угрозы. Он облегченно вздохнул и подумал: "Если бы "интеллигент" не предупредил, неизвестно, как бы все обернулось. Теперь можно выспаться и завтра на свежую голову давать показания".

После того как из камеры убрали "Фиксатого" и "Мордастого", настроение курсанта заметно улучшилось. "Кажется, мне повезло со следователем, - думал он, - если и дальше так пойдет, то удастся многое рассказать и во многом убедить. По его реакции видно, что он ничего не знает о трагедии, которая в мае 1944 года разыгралась в Крыму. А может, это следственная хитрость и он делает вид, что ничего не знает, чтобы я больше и подробнее рассказывал о выселении татар из Крыма. Хорошо бы, если он и дальше так вел допросы, тогда я выложил бы все карты. Он думает, что я не назову свою фамилию. Почему-то их всех это волнует в первую очередь. Ни в коем случае нельзя обострять отношения. Наверное, его контролирует этот тип - прокурор. Неприятная личность. Он может и к следователю придраться, что тот до сих пор не выпытал мою настоящую фамилию. Завтра же начну рассказывать о себе, чтобы успокоить Серегина".

С такими добрыми мыслями курсант впервые за последние дни уснул крепким сном. Утром его разбудил Исаак Борисович.

- Доброе утро, молодой человек! Ты так крепко спал, что я даже испугался, не случилось ли чего с тобой.

Курсант открыл глаза, готовый в любую минуту вскочить, но, увидев добродушную улыбку "интеллигента", тоже улыбнулся:

- Доброе утро, Исаак Борисович! Сегодня я спал, как убитый. Похоже, оставшиеся герои сами ни на что не способны. Только если за ними численный перевес. Да и главаря лишились. Ладно, надо вставать, не в санатории же находимся, правда, батя?

Курсант по-армейски быстро вскочил с постели, сделал несколько упражнений, оделся, заправил койку, как в училище, и стал ждать дальнейшего развития событий.

Глава 7

Когда курсанта привели на допрос, Серегин встретил его с улыбкой и спросил:

- Как самочувствие? Как спалось?

- Благодарю, Владимир Васильевич, сегодня я полон сил и энергии. Выспался, как никогда. Так крепко я не спал в последние

два года.

- Ну что ж, я доволен, что у вас все хорошо. Значит, будем

сегодня работать ударно.

- Да, я готов. Вчера у нас неплохо получалось, надеюсь и сегодня поработаем не хуже.

Так вот, после того как моя мама, вопреки существующим в деревне традициям сама решила свою судьбу, она вместе с мужем, то есть моим отцом, уехала в деревню Айсерез, куда отец был направлен на работу учителем.

Вот теперь, Владимир Васильевич, вы можете записать в протоколе мои настоящие данные: Халилов Энвер, родился в деревне Айсерез Судакского района Крыма. Как видите, я от вас ничего не скрываю. Но мне хотелось бы обо всем рассказать подробно, последовательно. О себе и своих земляках.

В моей жизни огромную роль сыграла моя тетя Тотай, она научила меня быть честным и мужественным. Я сегодня расскажу о ней. Вы записываете?

- Да-да, давно уже.

- Я не вижу, чтобы вы записывали.

- У меня включен магнитофон.

- А как я буду подписывать протоколы?

- Я обработаю эти записи, а потом вы подпишете, как и раньше.

- Тогда продолжим.

Я уже говорил вчера о том, что после провозглашения Крыма автономной республикой народ воспринял это событие с надеждой на лучшую жизнь. В деревне Козы стали создавать колхоз, но вскоре произошли события, которые потрясли всех. Началось раскулачивание зажиточных крестьян.

Первым в списке значился чабан Сеит. Он никак не мог понять, за что его хотят раскулачить и в чем его вина перед людьми. Ведь он никому ничего плохого не сделал. Он почти не бывал дома, все время находился со своими отарами в горах, вся жизнь его проходила в трудах праведных, но все это не принималось во внимание. У него было много баранов, стало быть, он и есть богач, кулак, у которого надо отобрать богатство. Тотай - мать четверых детей, тоже не могла понять, за что, за какие грехи Аллах посылает такое наказание.

События развивались одно за другим. Вначале Сеиту было предложено отдать большой налог за своих баранов. Он думал, что этим он откупится, как раньше от царских чиновников, и не раздумывая, заплатил налог, продав часть отары. Но не прошло и месяца, как потребовали уплаты нового налога. Он понял, что его хотят разорить, однако и тогда он заплатил налог, чтобы избежать беды. Взыскание налогов было продуманной политикой для выкачивания денег у зажиточных крестьян. Вскоре все семьи, подлежащие раскулачиванию были погружены на подводы и под конвоем отправлены на железнодорожную станцию в Феодосию для погрузки в приготовленные вагоны.

Таким образом, у Сеита было отобрано все имущество. Без средств к существованию их отправили за Урал на лесозаготовки, где они были обречены на голодную смерть. Сеит, привыкший к нелегкой жизни чабана, быстро освоился в новой жизни. Он, как и другие раскулаченные, валил сосны в лесу. Но у него не было соответствующей подготовки, необходимой для такой специфической работы. В один из дней Сеит, несмотря на предупреждающие крики людей, работавших с ним рядом, не успел отскочить в сторону, и спиленное дерево упало на него. В тяжелом состоянии Сеита привезли в барак, где ютилась вся его семья. Увидев полумертвого мужа, Тотай потеряла сознание. Когда соседи привели ее в чувство, она увидела мужа уже лежащим на полу, под ним кто-то успел постелить солому. Глаза его были открыты, и он шепотом попросил пить. Тотай дала ему попить, и, когда он сделал несколько глотков, еле слышным голосом сказал: - Прости меня, береги детей.

Тотай была в отчаянии и только заклинала его, чтобы он не покидал ее. Но напрасны были ее причитания, он закрыл глаза и больше их не открывал. Врач, который вскоре явился, подтвердил, что Сеит умер. Тотай не отходила от мужа и смотрела на него застывшими взглядом. Она была в прострации. Соседи увели детей в другой барак.

В дальнейшем судьба послала Тотай еще много тяжких испытаний. Без мужа, с четырьмя детьми осталась она одна в суровом таежном краю. Ни родных, ни близких. Но мир не без добрых людей, и соседи, такие же ссыльные, помогали ей выжить в этих условиях. Она оставляла им детей, а сама наравне с мужчинами выходила на работу в лес, чтобы прокормить детей. Все ее дети поумирали, кто от болезней, кто от голода. Она уже не могла плакать. Только выла без слез. Когда похоронила последнюю свою дочь, хотела покончить с собой, ей было уже незачем жить. Какой смысл мучиться? Однако не суждено ей было тогда умереть. Неожиданно из Крыма к ней приехал ее родной брат Усеин. Она не верила собственным глазам. Не могла понять, наяву или во сне видит она своего брата. После долгих слез и разговоров о родных и близких она немного воспряла духом. Брат дал ей почувствовать, что она не одна на белом свете, что у нее есть родственники, которые душой болеют за нее. Это придало ей силы для дальнейшей борьбы за жизнь. Вскоре после отъезда брата ей помогли устроиться истопником в бане, и она уже в лютые сибирские морозы не ходила на лесозаготовки.

Когда Усеин вернулся домой, то все родные собрались, чтобы услышать от него правдивый рассказ о судьбе Тотай. Усеин не мог спокойно рассказывать о своей сестре. Его поразило все, что он увидел там, за Уралом. Он был потрясен и, вытирая слезы, говорил: "Как она, бедная, все это вынесла за пять лет в таких условиях? Какие тяжкие испытания выпали на ее долю! Похоронила мужа, детей. А работа в лесу наравне с мужчинами? Морозы там лютые! А главное, как ей помочь? Как вырвать из этого ада.

Среди присутствующих на этой встрече была и Зоре с мужем. Вытирая слезы, она сказала:

- Я тоже поеду к ней. Пусть знает, что она не одинока, что мы рядом с ней. Если ей нельзя приезжать к нам, то мы будем ездить к ней.

После этой встречи Зоре не могла долго успокоиться и стала готовиться к поездке в Сибирь. Абдулла понимал стремление жены - помочь сестре выстоять, выжить, но ведь эта помощь временная и не спасет Тотай от дальнейших лишений.

В это время он учительствовал в деревнях Судакского района и довольно часто писал статьи в газеты. Он решил написать статью о судьбе Тотай и послать ее в газету "Красный Крым". История девушки из бедной семьи, которую в голодный год за подарки братьям и матери выдали замуж за богатого человека и теперь, которая впоследствии из-за этого богатства пострадала вместе со своим мужем и детьми, должна была найти отклик в сердцах людей.

Самое удивительное, что статья была напечатана и реакция органов была положительной. Из Крыма была послана депеша об освобождении Тотай как невинно пострадавшей.

Когда Тотай сообщили, что она может вернуться в Крым, она не поверила, но ей выдали соответствующую бумагу, с которой она прибежала к своим знакомым из Украины, таким же ссыльным часто ей помогавшим ей в самые трудные минуты.

- Остап, посмотри, что за бумагу дали мне? - спросила она протягивая бумагу. Сама читать она не умела.

Тот долго читал эту бумагу и, не скрывая зависти, сказал:

- Твой Аллах, которому ты все эти пять лет молилась, помог тебе. Тебе разрешено ехать в твой теплый Крым. Теперь ты свободная птица, можешь хоть сегодня ехать домой.

Тотай, буквально остолбенела от такого известия.

- Продай все, что у тебя осталось, этого тебе хватит на дорогу, а не хватит, мы добавим, - сказал Остап, видя, что Тотай совсем растерялась и не знает, как ей действовать дальше.

Остап подробно рассказал, как добираться до Крыма.

- Ты не волнуйся, ты уже хорошо говоришь по-русски. По дороге спрашивай у людей, они тебе все расскажут, - напутствовал он, радуясь за нее.

Через неделю Тотай уже простилась со своими товарищами по несчастью и отправилась в путь. Она очень боялась этой дороги, так как никогда не ездила одна, а ждать, когда за ней приедут братья было выше ее сил. Она хотела как можно быстрее выбраться отсюда. Она помнила татарскую поговорку: "Дорогу осилит идущий".

После долгого и трудного пути Тотай благополучно сошла с поезда на родную землю в Феодосии и услышала родную татарскую речь. Она прислонилась к стенке и заплакала навзрыд. То были слезы радости и отчаяния.

К ней подошел старик-татарин и спросил:

- Дочка, что случилось? Почему ты плачешь?

Она, вытирая слезы, сказала:

- Пять лет назад с мужем и четырьмя детьми я уезжала с этой станции на Урал. Нас туда выслали. Теперь вот вернулась. Без мужа и детей. Всех похоронила там.

- Успокойся, дочка. Все во власти Аллаха. Ему было угодно, чтобы ты вернулась домой. Родители и близкие у тебя остались?

- Да, я из деревни Козы, у меня там много родственников.

- Иди на автостанцию, садись на автобус и езжай домой. Обрадуй своих близких. Деньги у тебя есть?

- Есть немного, я экономила, два дня не ела, чтобы хватило доехать.

- Сейчас пойдем купишь чего-нибудь из еды. Вон там за углом продают чебуреки.

- Нет, дядя, я уж дома поем.

Старик настоял на своем, купил ей несколько чебуреков, и показал, как дойти до автостанции.

- Будь счастлива, дочка, вижу, немало ты горя хлебнула. Аллах поможет тебе, - сказал старик и попрощался с Тотай.

Она быстро пошла по указанной дороге, но голод заставил ее остановиться и подкрепиться чебуреками.

Автобус в саму деревню не заезжал, и пассажиров высаживали на развилке дорог, в местечке, которое местные жители называли "будкой". Это название сохранилось еще с тех времен, когда Крым был присоединен к России и царская армия под командованием Суворова на всех важных стратегических узлах дорог построила пропускные контрольные пункты с будками и казармами для солдат.

Когда Тотай сошла с автобуса у этой "будки", то от волнения у нее подкашивались ноги и она еле-еле их передвигала. Она увидела мальчика, который пристально смотрел на чужую плачущую женщину. Он подошел к ней и спросил:

- У тебя ноги болят? Почему ты плачешь?

- Сынок, беги скорей в деревню и скажи бабушке Мерьем, что дочь ее из Сибири вернулась, что ждет ее у "будки".

Мальчишка, зная, что за хорошие вести можно получить подарок, стрелой помчался в деревню. Запыхавшись, он сообщил эту новость Мерьем, которая как была босиком, так и побежала навстречу дочери. Жители деревни были изумлены, увидев уважаемую тетушку Мерьем, босиком бегущей из деревни. Они поняли, что произошло что-то из ряда вон выходящее и тоже побежали за ней. Мало ли что случилось. И вот на полпути к деревне произошла эта долгожданная встреча.

Вскоре весть о возвращении Тотай облетела всю деревню. Тотай была, как во сне. Слезы все уже были выплаканы. Когда ее поздравляли с возвращением, она только кивала головой в знак благодарности.

Ей надо было дать возможность отдохнуть, придти в себя. И родственники решили не задавать ей пока никаких вопросов и ограничить количество гостей.

Почти двое суток не поднималась Тотай с постели. После нервного напряжения, в котором она пребывала не один день, появилась возможность расслабиться. Однако Тотай чувствовала себя совершенно больной. Ей нужен был длительный покой, душевное участие родных. Пережитые страдания не могли так быстро забыться. Долгое время она жила, как во сне, старалась не плакать и отвлекаться от тяжелых мыслей.

Сестра Зоре в это время жила в деревне Капсихор, где ее муж Абдулла работал учителем в школе. Как только Тотай вернулась из ссылки, Зоре стала готовиться к приему сестры, которую очень любила. Для Тотай была приготовлена отдельная комната, в которой она могла жить столько, сколько захочет.

Тотай слышала от людей, что в газете про нее была напечатана статья, написанная мужем сестры, и потому она испытывала особое волнение при мысли о встрече с ним.

После первых объятий и слез Тотай спросила:

- А где Абдулла?

- Он еще не пришел с работы. У него сегодня много уроков, он придет попозже.

- Слава Аллаху, я-то подумала, что он не хочет меня видеть.

- Что ты такое выдумала? - удивилась Зоре.

- Помнишь, когда мама хотела засватать тебя за Асана, ты сбежала к Абдулле. Ведь тогда мы все были на стороне матери и осуждали тебя. Скажи, правда это, что твой муж написал про меня в газету?

- Не знаю. Он часто пишет в газеты, поэтому вполне возможно. Ты сама об этом спроси, - ответила Зоре, желая, чтобы Абдулла сам рассказал об этой нашумевшей статье, о которой знали все в районе.

- А где твой сын? - спросила Тотай, еле сдерживая слезы, поскольку сразу вспомнила своих детей.

- Его забрала соседка, сейчас приведут. УВИДИШЬ, какой он стал за эти годы, пока ты была там.

Вскоре с работы пришел Абдулла и привел сына. Тотай после приветственных слов и общих разговоров, обычных в таких случаях, обратилась к зятю:

- Абдулла, ты оказался очень добрым человеком. Мне сказали, что благодаря твоей статье в газете, меня вернули с Урала. А ведь я виновата перед вами.

- В чем ты себя, Тотай, винишь?

- Помнишь побег Зоре из дома? Тогда ведь я не одобряла ее поступка. Думала, она нарушила законы шариата, взяла на себя грех. Я была на стороне матери, вместо того чтобы поддержать вас с сестрой.

- Не вини себя ни в чем. Если хорошо подумать, то вы по своему были правы. Где это было видано раньше, чтобы девушка без согласия матери ушла к любимому человеку, переступив через все обычаи? Скорее мы с ней виноваты, что так поступили. Я должен извиниться перед вами, что так поступил.

- Нет, нет! Вот я послушалась мать и вышла замуж за чабана Сеита, и чем это кончилось? Одним словом, продалась за его богатство. С тех пор меня какой- то злой рок преследует.

- Все у тебя наладится, ты еще молода, найдешь свое счастье.

- Это правда, что ты про меня написал в газету? Скажи мне откровенно, Абдулла.

- Да, правда. Когда Усеин вернулся от тебя с Урала, я был тогда на встрече родственников, где Усеин рассказывал про тебя. То, что я услышал, потрясло меня, и я решил написать статью в газету "Красный Крым". Я и раньше думал, как тебе помочь, но после этой встречи созрела мысль использовать газету. Ведь я ничего не придумал. Все, что с тобой произошло, я описал в статье. Как ты, девушка из бедной семьи, в голод была фактически продана кулаку, который на много лет был старше тебя. Это и помогло тебе. Меня вызывали в органы, проверяли факты. Все оказалось правдой, и поэтому тебе разрешили вернуться домой.

- Я до последнего дыхания буду помнить, благодарить тебя за это и просить Аллаха, чтобы он ниспослал тебе много радостей и счастья.

- Аллах пусть даст, я не возражаю, но и самим надо что-то делать, чтобы это счастье не проходило мимо.

- Да, ты прав, Абдулла, но что я могла сделать там, одна, за тысячи километров от родного дома. Я только молилась Аллаху, и он меня услышал.

Абдулла был атеистом и не верил в помощь всевышнего, но не стал разубеждать Тотай в ее вере.

Тотай была очень довольна приемом у сестры. Больше всего она опасалась, что зять, помня старые обиды, будет настроен против нее. Оказалось, что он прекрасный человек, понимает и сочувствует ей. Ведь после возвращения у нее не осталось ничего. Дом теперь принадлежал колхозу. Туда вселили других людей. Ей даже жить было негде.

Абдулла, словно угадав ее мысли, сказал:

- Тебе, после того, как немного придешь в себя, надо устраивать свою жизнь. Может, выйти замуж, ты еще молода, и все еще впереди. И дети будут, и дом свой будет. Надо забыть то, что с тобой произошло.

Эти слова, высказанные зятем, были близки и понятны Тотай, она думала так же. Весь вечер шутили, играли с пятилетним Энвером, непринужденно беседовали.

Уром, когда Абдулла и Зоре ушли на работу, маленький Энвер остался с тетей. Он полюбил ее, потому что она была очень ласковой и часами рассказывала ему сказки. Эта любовь, которая зародилась в детстве, длилась всю жизнь.

Спустя несколько месяцев после возвращения из ссылки Тотай немного окрепла, стала улыбаться, в ее облике теперь можно было разглядеть прежние черты веселой и жизнерадостной девушки.

Однажды из соседней деревни Отузы к Тотай приехали свататься. Жених, крепкий мужчина среднего возраста из порядочной семьи, был вдовцом уже несколько лет, После похорон жены жил с сыном. Когда приехавшие сваты решили поговорить с Тотай, она и слышать не хотела о замужестве. Она не верила, что можно вновь обрести семью и зажить счастливой жизнью после того, что она перенесла. Но сваты были настойчивы, среди приехавших одна приходилась родственницей. Собственно, она и уговорила Тотай дать согласие на этот брак.

- Тотай, ты упускаешь возможность вновь создать семью и забыть все то, что с тобой было. Этот человек никогда тебя не обидит, и не упрекнет тебя ни в чем. Он очень порядочный мужчина. Многие женщины были не прочь связать с ним свою жизнь, но он не захотел. Когда я рассказала ему о тебе, он, не раздумывая заявил: "Она будет хорошей матерью моему сыну, и я очень хотел бы, чтобы она приняла мое предложение". Я не знаю, что ему понравилось из моего рассказа о тебе. Ведь он тебя даже ни разу не видел. Видимо, твоя судьба потрясла его, и он, наверное, подумал, что человек, который видел в жизни много горя, не способен причинять боль и страдания другим, - говорила сваха-родственница, убеждая Тотай не отказываться от предложения.

- Я не возражаю, чтобы Тотай вышла замуж за Сидамета, но решение она должна принять сама. Я уже один раз испортила ей жизнь. Не хочу рисковать второй раз, - сказала мать.

Тотай не знала, как вести себя в такой ситуации, когда в открытую обсуждалась ее судьба и ей предоставлялось последнее решающее слово.

Она, смущаясь, ответила:

- Я не знаю, смогу ли я заменить мальчику мать, а Сидамету жену. Мне надо подумать.

- Нет, Тотай, ждать нам некогда, - настаивала сваха. - Чего долго думать? Соглашайся, и мы завтра же приедем за тобой. Особых торжеств устраивать не будем. Тут не до свадьбы и радостей. Ты похоронила мужа и детей, он - жену. Сойдитесь тихо, мирно и живите в мире.

Настойчивость свахи сделала свое дело. Тотай решилась и произнесла:

- Я согласна, приходите завтра.

Эта весть быстро распространилась по деревне. Все родственники и близкие приходили поздравить Тотай. Они знали, что из прежнего богатства у Тотай ничего не осталось, поэтому каждый старался чем-нибудь помочь ей, чтобы она не пришла в дом мужа с пустыми руками. Кто принес новое одеяло из приданого для своей дочери, кто ковер, кто подушку. Как говорится, "с миру по нитке" у Тотай набралось довольно много необходимых в хозяйстве вещей. Она, как во сне, все это принимала и благодарила Аллаха, что он не оставляет ее в беде.

Так в 1936 году началась новая жизнь Тотай.

Сидамет действительно оказался хорошим семьянином и добрым человеком. Он никогда не говорил с Тотай о прошлой жизни, старался не говорить и о своей первой жене и не интересовался мужем Тотай. И понимал, как тяжело Тотай забыть своих детей, которых она похоронила в Сибири. Чтобы отвлечь ее, он часто рассказывал о своих братьях и отце - Талипе.

Талип был зажиточным крестьянином, который всю жизнь выращивал виноград, но на старости лет решил заняться торговлей. Он открыл небольшой магазин, и дела у него пошли неплохо. Талип, хоть и был полуграмотным, но хорошо ориентировался в жизни и принимал правильные решения.

Вот и на этот раз он в 1917 году неожиданно собрал всех своих сыновей и сказал:

- Вы хоть когда-нибудь научитесь видеть дальше своего носа? Я думал, что вы мне скажете о том, как нам быть дальше, как жить.

Сыновья Сидамет, Томак и Талят сидели насупившись. Они не могли понять, куда клонит отец, и отмалчивались.

- Вы знаете, что происходит в России? Там революция! Это означает такую неразбериху, что потом будет трудно разобраться, кто прав, а кто виноват. Эта волна докатится и до нас. Кто я такой? Имею свой магазин, значит, богач. Меня уберут первым делом, а до вас доберутся потом - ведь вы мои дети.

Сидамет, по праву старшего сына, ответил первым:

- Зря ты паникуешь, отец. У нас сейчас совсем другая власть, и она не трогает людей, которые занимаются торговлей.

- Да, сегодня одна власть, завтра другая, послезавтра третья. Вы посмотрите, сколько сменилось властей в Крыму за последние годы. Чего нам ждать? Когда придут расстреливать? Я предлагаю, пока не поздно, все продать и ухать в Турцию.

Такая постановка вопроса для сыновей была неожиданной. Они переглянулись между собой, понимая серьезность предложения отца. Сидамет и Томак были уже женатыми, и такое важное решение не могли принять без согласования с родителями своих жен, поэтому со всей определенностью они своего мнения не высказали. Видя колебания своих сыновей, Талип сказал:

- Я понимаю, что сразу ответ дать тяжело, тем более уезжать. Поэтому предлагаю переезжать не всем сразу. Вначале поедем мы с Талятом, он не обременен семьей, а потом, когда устроимся там, приедете и вы со своими семьями.

Такое предложение понравилось сыновьям, и они долго обсуждали этот план старика, пока не уточнили каждую деталь. Старик Талип был деловым человеком и зря слов на ветер не бросал. Через неделю он практически был готов к отплытию пароходом из Феодосии в Стамбул. Он вновь собрал сыновей и сказал:

- Завтра мы с Талятом отплываем, не надо нас провожать. Пусть поменьше людей знает о нашем отъезде. Говорите, что мы уехали на заработки, а куда, не знаете. Мы вам сообщим письмом или как-то иначе дадим знать, когда вам лучше приехать.

Они проговорили всю ночь, прощаясь ненадолго. Братья были довольны таким решением отца, так как в это время жена Сидамета болела, а родители жены Томака не одобряли отъезд их дочери на чужбину. "Подождем и посмотрим, что будет дальше, - думали братья. - Придет время, соберемся и поедем и мы".

Но не суждено было братьям осуществить тот план, который наметил старый Талип.

После отъезда Талипа с сыном в Турцию, в Крыму произошло много событий. Как и предполагал Талип, в Крыму сменилась власть. Были созданы колхозы, и теперь не могло быть и речи о том, чтобы выехать куда-то за границу. Старик не все рассчитал, не все сумел предугадать. Его попытка сообщить сыновьям о том, что они хорошо устроились и им можно приезжать в Стамбул, не увенчалась успехом. На его письма никто не отвечал. "Наверное, письма не доходят до сыновей, иначе бы они ответили", - размышлял он. Попытка самому приехать и узнать причину молчания сыновей тоже провалилась. Ему не дали визу для въезда в Крым. Так распалась семья Талипа, и уже никогда не суждено было ей соединиться.

Сидамет и Томак работали в колхозе и уже потеряли всякую надежду получить весточку от отца. У Сидамета умерла жена, и он в ожидании возможного переезда в Турцию повторно не женился и жил один с сыном. Так продолжалось до тех пор, пока он не потерял последнюю надежду связаться с отцом. Когда ему рассказали про Тотай, он решил жениться на ней.

Он был очень доволен своим браком. Через год у него родился второй сын, которого назвали Сетибрамом. Появление второго сына было радостным событием в жизни Сидамета. Долгая болезнь первой жены сделала его мрачным и суровым, но с появлением второго сына, он стал по-прежнему шутить и смеяться. Тотай чувствовала себя счастливой вдвойне, она была благодарна судьбе, что у нее появился сын и она вновь обрела покой. Она с одинаковой любовью относилась к обоим сыновьям и Сидамет нарадоваться не мог своему новому счастью.

Но недолго суждено было этим людям радоваться своему счастью, злой рок преследовал их повсюду. Им была уготована тяжкая судьба и множество лишений.

В те годы начались массовые сталинские репрессии по всей стране. Волны политических судебных процессов, проводимых в Москве над троцкистами и бухаринцами, кругами расходились по всем уголкам страны. Одна из этих волн докатилась до самых глухих деревень Крыма. В Симферополь были спешно вызваны все начальники районных органов НКВД Крыма. Подводились итоги работы, проведенной органами в Крыму. Начальник Крымского НКВД подверг резкой критике Судакский район.

- Самый отстающий район в Крыму - это Судакский, - резюмировал он. - Начальник этого района Валюлин просто спит, иначе как объяснить такую преступную халатность. Он по своему району выявил всего двенадцать скрытых врагов народа, в то время как в других районах не спят, там арестовали уже до сотни троцкистов, вредителей и агентов иностранной разведки.

После такой резкой оценки работы Судакского НКВД Валюлин не находил себе места. Он срочно вернулся к себе в район и начал наверстывать упущенные показатели по выявлению "врагов" в районе. В гневе он вызвал заместителя и сказал:

- Мы очень плохо работаем, просто спим, наши показатели самые низкие в Крыму. Надо сегодня же ночью приступить к работе. Начнем с деревни Отузы. Кто там у нас на примете? Давай список!

Заместитель открыл сейф и достал списки обреченных людей - жителей деревни Отузы Судакского района.

- Вот список жителей деревни Отузы, - сказал заместитель и подал папку Валюлину.

- Начнем с Талиповых, - сказал Валюлин, проставляя галочки в списке напротив этой фамилии, - сегодня же ночью возьмем обоих братьев, Сидамета и Томака, как иностранных агентов. Отец и брат в Стамбуле, пишут письма, зовут их туда. Связь с Турцией налицо. Кто там у нас еще? - и он стал ставить галочки напротив той или иной фамилии практически наугад.

- Мы же не передавали письма Талиповым, они у нас хранятся, - пытался вставить свое слово заместитель.

- Ну и что? Связь налицо. Отец с братом там, они здесь. Пытаются связаться. Может, уже связались другим путем, о котором мы ничего не знаем. Явно шпионы иностранной разведки. Сегодня же ночью надо их брать, - заключил он.

Процедура ареста была уже отработана. Глубокой ночью подъезжала крытая машина, прозванная в народе "черным вороном", без шума и лишних свидетелей будили ничего не подозревавших людей, сажали в машину и увозили неизвестно куда.

Тотай всегда очень чутко спала, и первый же стук в дверь ее насторожил, она разбудила мужа.

- Кто-то стучится в дверь. Кто бы это мог быть ночью, может, что случилось с братом? - говорила она, будя спящего мужа.

Сидамет оделся и, подойдя к двери, спросил: "Кто там?"

- Открой. НКВД, - послышалось за дверью.

Тотай, услышав эти слова, чуть не упала в обморок. Она уже хорошо знала, что означает, когда эти люди появляются в доме, один раз она уже пережила подобное в период раскулачивания. И сейчас сердце встрепенулось - в ее дом опять пришла беда. Она быстро оделась и дрожащими руками зажгла керосиновую лампу. Сидамет открыл дверь, и в комнату ворвались пять человек во главе с начальником районного НКВД - Валюлиным.

- Ты Талипов Сидамет? - спросил он.

- Да, я, а в чем дело? - пытался понять происходящее Сидамет.

- Ты арестован!

- За что? В чем моя вина? - недоумевал он.

- Там разберемся. Одевайся! Да побыстрее! - приказал грубо начальник и дал знак начинать обыск.

Вскоре все было перевернуто вверх дном. Разбудили и детей, перевернули матрасы и подушки, на которых они спали.

Таким образом за ночь в деревне Отузы были арестованы семь человек: Аблякимов Умер, Сефляев Сеитмамут, два брата Талиповых - Сидамет и Томак, Халилов Мурадосил. Им были предъявлены разные обвинения.

После того как увезли Сидамета, к Тотай прибежала жена Томака - Тайбе и в слезах сообщила, что арестовали ее мужа, но узнав, что и Сидамет арестован, поняла: это не случайность, что братьев арестовали в один день. Теперь трудно будет что-нибудь предпринять и как-то помочь.

Так Тотай, не успев насладиться семейным счастьем, не успев забыть еще все тяготы и лишения, испытанные в Сибири, вновь попала в водоворот политических репрессий. В течение часа она лишилась человека, к которому уже привыкла, заменила мать его сыну и понемногу стала обретать покой. Но такое было время. Никому не было дела до простых человеческих радостей, нужны были цифры и показатели по борьбе с внутренними "врагами". После этой ночи Тотай больше не видела своего мужа и не знала, где он находится. Только через год получила она извещение из Казахстана, где сообщалось, что Талипов Сидамет умер от какой-то болезни, а от Томака и таких вестей не было. Таким образом, были отняты жизни у ни в чем не повинных людей - братьев Сидамета и Томака. Но это лишь частичка того горя, которое царило тогда по всей стране.

После ареста мужа Тотай осталась с двумя сыновьями одна, и встал вопрос, как жить дальше, как прокормить семью, где работать? Она пошла в правление колхоза с просьбой, чтобы ее приняли туда, но председатель отказывался это сделать - боялся за свою жизнь. Ведь она из бывших кулаков и жена арестованного шпиона иностранной разведки. Как же он может принять ее на работу? Скажут, что он защищает семью врага народа. Бухгалтер колхоза оказался мудрее своего начальника.

- И правильно делаете, что не берете на себя такую ответственность, советовал он, в душе желая помочь этой несчастной женщине. - Пусть ее заявление рассмотрит общее собрание, оно и решит, принимать или не принимать. Тогда некого будет винить, что помогли семье шпиона, - убеждал он председателя.

Так и сделали. Через несколько дней на общем собрании Тотай была принята в колхоз, где она добросовестно работала до начала войны, вплоть до оккупации Крыма фашистами.

Позднее к ней приехала мать, чтобы помочь ухаживать за двумя детьми. Год ареста мужа Тотай считала самым роковым, потому что в этом же году тяжело заболела ее сестра Зоре. Она часто ездила к ней в больницу и пыталась чем-то помочь, но медицина была бессильна: Зоре медленно угасала.

Когда после ареста мужа Тотай пришла в больницу навестить сестру, она не хотела говорить ей о своем горе, чтобы не расстраивать больную, но Зоре от матери уже знала все, но, чтобы не напоминать Тотай о муже, тоже старалась избегать этой печальной темы. Но удержаться сестры не смогли. Они обнялись, и обе навзрыд заплакали. Немного успокоившись, Тотай сказала:

- Зоре, обо мне не беспокойся. Я уже прошла в Сибири школу жизни, испытала все, что только возможно. Выдержу и сейчас.

Зоре же никак не могла успокоиться и все плакала, жалея сестру и своего сына Энвера, который останется без матери, если с ней что-нибудь случится.

- Об Энвере не беспокойся. Он большой мальчик, ему уже девять лет. Я его никому в обиду не дам. В случае чего возьму к себе.

- Да у тебя своих двое, куда тебе еще и третьего?

- Я потеряла четверых, а троих как-нибудь воспитаю.

Эти слова Тотай успокоили Зоре: она знала, что Тотай - тот единственный человек, кому она могла бы доверить своего сына.

В дальнейшем так и случилось. После смерти Зоре Тотай настояла, чтобы Энвер, пока не вырастит, жил у нее. Отец Энвера не возражал, хотя какие-то сомнения у него были: не помешает ли сыну в будущем тот факт, что он воспитывался у бывшей кулачки и жены шпиона иностранной разведки.

- Вот, теперь после моего рассказа, Владимир Васильевич, вы смело можете в протоколе записать: "Халилов Энвер с 1939 года воспитывался у бывшей кулачки и жены "агента" иностранной разведки".

Серегин улыбнулся и сказал:

- Зачем же так ставить вопрос? По вашим словам, она была хорошей и доброй женщиной, и при чем тут ее прошлое?

- Да, это вы так говорите. Спросите у прокурора Корягина. Что он скажет? Я заранее знаю его слова: "Воспитывался у врагов народа, значит, тоже враг".

- Нет, мы не будем так ставить вопрос. Запишем просто: "После смерти матери воспитывался у сестры матери - Тотай и бабушки Мерьем".

- Я очень благодарен вам за это.

- Ну что? На сегодня хватит, я думаю?

- Да, пожалуй, мне надо готовиться к следующему нашему разговору, - сказал Энвер. На этом и закончился очередной допрос.

Глава 8

В этот день Энвер был доволен собой и следователем, который, не перебивая его, внимательно выслушал всю нелегкую историю Тотай. Когда его, усталого, после допроса привели в камеру, он был приятно удивлен: многие лежали на кровати, кто-то читал, а кто-то мирно обсуждал какую-то новость. В камере стало светло от проникающих лучей солнца.

Энвер вначале не понял причину столь резких изменений, ему даже показалось, что его ошибочно привели в другую камеру.

- Исаак Борисович, что случилось, почему вы так радостно улыбаетесь? - обратился он к "интеллигенту".

- После того как тебя увели на допрос, вдруг увидели, как снаружи с окон стали снимать колпаки, которые мешали проникновению солнечных лучей в камеру. А теперь вон как светло стало, можно даже читать. А потом нам официально сообщили, что режим смягчается и разрешили даже лежать днем на кровати. Так что можешь воспользоваться этой поблажкой и отдохнуть после допроса.

- Здорово! Прекрасная новость! Как вы думаете, отчего бы такие послабления?

- Трудно сказать. Но можно предположить, что некоторые изменения в стране заставили работников органов несколько изменить отношение к своим подопечным. Расстрел Берия их немного отрезвил, и они стали осторожнее. Вот пример с тобой. Ты говорил, что на первом допросе на тебя смотрели как на "агента" иностранной разведки. Теперь же к тебе относятся чуточку по-другому. Разве не так?

- Да, вы правы. Что-то изменилось, и в лучшую сторону. Мне лично очень повезло со следователем. Я с ним разговаривал, как с вами. Он слушает, не перебивая и все заносит в протокол допроса.

- Будь осторожен! Иногда они ведут очень тонкую игру. Вызывают на откровенность, а потом это используют против арестованного.

- Не думаю, что Серегин способен на такую пакость, я почему-то ему доверяю.

- Конечно, приятно думать, что имеешь дело с порядочным человеком, но не забывай, что он подчиненный и будет выполнять приказы своего начальника. Поэтому советую тебе давая показания, говорить только то, что необходимо для вынесения оправдательного приговора. Лишние сведения ни к чему, они могут только навредить.

- Если так, то я сегодня допустил одну промашку. Рассказал, что я воспитывался у тети Тотай, которая была в 1930 году выселена как кулачка и была женой арестованного в 1939 году "шпиона".

- Да, мог и промолчать. Ведь на суде каждая мелочь может сыграть роковую роль, тем более по твоему делу.

- В протокол следователь это не занес, мотивируя тем, что это для следствия не имеет значения. Но на магнитофон-то все записано. Надо попросить, чтобы стер пленку.

- Правильно, надо чтобы в деле было как можно меньше компрометирующих тебя материалов. Ты должен давать им побольше положительных фактов из твоей жизни, чтобы они поняли, что ты и твоя семья не враги существующего строя, а наоборот. Ты говорил, что твой отец был на фронте, вот и расскажи им об этом.

- Я до этого пункта еще не дошел. Я все рассказываю по порядку.

- Ты не боишься, что начальникам твоего следователя все это надоест и они заставят его вести допросы по своему усмотрению, а не так, как бы тебе хотелось?

- Не знаю, пока следствие идет по моему плану.

- А ты внимательно читаешь протокол, прежде чем подписать его? Смотри, ни в коем случае не подписывай, не читая.

- Я уже подписал, к сожалению, несколько протоколов, доверяя своему следователю.

- Впредь так не поступай. Это самое главное. После того, как ты их подписал, они становятся основным документом в твоем деле.

- Не знаю, как вас и благодарить за ваши советы. Ведь я в этих юридических тонкостях профан. Только теперь приходится познавать эту науку.

- Ничего страшного еще не произошло, но впредь будь более осторожным.

- Исаак Борисович, как вы думаете, почему следователь разрешает мне самому все рассказывать подробно, а не ведет следствие по своему плану?

- Может, из-за своей неопытности или есть другая, более серьезная причина. Мне трудно судить.

- Опыт тут ни при чем. Он говорил, что советуется с начальником отдела.

- Тогда другое, они не знают, как быть с тобой. Может, ты попал к ним случайно, и они тянут время, чтобы разобраться, кто ты, а уж потом решать твою судьбу.

- Это похоже на правду, потому что следователь каждый раз говорит, что не ограничен временем.

- Ну и хорошо. Пользуйся этим, рассказывай все, что может тебе помочь. Подчеркивай каждый раз, что когда выселяли вас из Крыма, ты был несовершеннолетним. Но имей в виду, они в любой момент могут изменить порядок допросов. Одним словом, не "зарывайся" и веди с ними тоже тонкую игру, пусть думают, что рассказываешь им все, как на "духу", а сам будь себе на уме.

- Спасибо, батя. Я думаю, что все обойдется, в душе я оптимист. И все же я буду рассказывать только правду, как она есть на самом деле. Правда всегда пробьет себе дорогу. Я не умею хитрить и юлить. Так меня воспитывали мои родители и родные, поэтому я всегда спокоен за свои слова и поступки. И даже в теперешней ситуации я останусь верен себе.

- Ты прав, никогда не теряй своего достоинства, но и зазря голову на плаху не клади.

- До плахи, надеюсь, далеко. Мне еще надо успеть поведать о своей тяжелой юности. А теперь пора отдыхать, мне еще надо собраться с мыслями, чтобы подготовиться к завтрашнему допросу.

Энвер с удовольствием лег на кровать и расслабился, думая о предстоящей беседе с Серегиным.

Утром по заведенному порядку его привели на допрос. Арестованный и следователь встретились, как старые знакомые, поприветствовав друг друга кивком головы.

- Вчера вы очень обстоятельно говорили о своей тете Тотай, а нам бы хотелось услышать столь же обстоятельный рассказ о себе. Согласитесь, что нас больше интересуете вы, а не ваша тетя.

Энвер внимательно посмотрел на следователя, стараясь понять, что скрывается за этими его словами: "Ну вот он и начал зубки показывать", - пронеслось у него в голове.

- Владимир Васильевич, поймите меня правильно, ведь тот человек, который меня воспитал, не мог не оказать на меня влияния. По ее жизни можно судить обо всем трагическом довоенном времени.

- И все-таки: нас интересуете вы и причины вашего преступления. Почему вы совершили побег с мест обязательного проживания? Вы ведь давали подписку о том, что предупреждены, что за самовольный отъезд-побег вам по закону положено двадцать лет каторжных работ. Вот этот документ. Мне его вчера прислали из Узбекистана. Полюбуйтесь. Это ваша подпись?

Энвер приподнявшись с табуретки, посмотрел на бумагу, которую следователь не выпускал из рук.

- Да, это моя подпись. Нам зачитывали этот указ в комендатуре, и все должны были расписаться.

- Хорошо, расскажите все о себе, - сказал Серегин уже более спокойным голосом.

- Магнитофон включили? - спросил Энвер, стараясь разрядить обстановку.

- Нет, будем работать без него. Это усложняет ведение дела. Ведь потом все равно приходится писать протокол допроса. Лучше сразу все заносить в протокол.

- А вы предыдущую пленку не стерли еще?

- Нет, а что?

- Мне бы не хотелось, чтобы она сохранилась. Если вам не трудно, сотрите вчерашнюю запись.

- Почему? - удивился Серегин.

- А к чему два документа. Один, подписанный мной, другой - существующий в записи. Если прокурор узнает, что они в чем-то расходятся, у вас могут быть неприятности.

- Я об этом не подумал, спасибо за предупреждение. Сегодня же сотру эту запись.

Серегин улыбнулся и начал готовить бумаги для ведения допроса.

- Я уже говорил, что родился в деревушке с красивым названием - Айсерез, которая расположена у подножья живописных Крымских гор и куда мой отец был направлен в 1930 году на работу учителем в школу. Я был единственным и желанным ребенком в семье и до девяти лет был вполне счастливым и здоровым. Мать и отец старались дать мне хорошее образование и поэтому уже с детства учили музыке, рисованию, а когда наступило время поступать в школу, то меня определили в русскую школу. В то время мы уже жили в Судаке. Я не знаю, почему мои родители решили обучать меня именно в русской школе, но я благодарен им за это, так как после депортации из Крыма, когда народ был лишен не только Родины, но и своей культуры, и даже права обучаться на родном языке, мои сверстники, которые раньше обучались в национальной школе, в период депортации вынуждены были или прекращать учебу, или осваивать язык того народа, среди которого они оказались. Детское счастье мое было коротким. Когда мне было девять лет, от болезни умерла мама - Зоре. Для моего отца эта была невосполнимая утрата. В силу возраста мне не дано было понять всю трагедию нашей семьи. Отец часто приходил домой после работы, садился рядом, обнимал меня и долго сидел молча, уставившись перед собой в одну точку. Только теперь я понимаю, какие у него могли быть тогда грустные мысли. Как несовершенен мир. Как быстро может отвернуться от тебя счастье. Каких усилий стоит сберечь это счастье. Вскоре меня забрала к себе моя тетя Тотай, которая с бабушкой Мерьем жила в деревне Отузы, недалеко от Коктебеля. Эти годы я не чувствовал себя сиротой, так как и бабушка, и тетя старались заменить мне и мать и отца, были ласковы и заботливы. Но вольготная моя жизнь внезапно оборвалась. Перед началом войны приехал отец, чтобы забрать меня в Судак, где я мог продолжать учебу в русской школе. По дороге отец говорил мне:

- Ты уже большой мальчик, и должен понимать, что нашу маму уже не вернуть. Я нашел тебе "новую" маму и надеюсь, она тебе понравится, сынок. Постарайся подружиться с ней и слушаться ее. Я на несколько дней уеду из дома по делам редакции, где я сейчас работаю, а ты останешься с мамой дома. - Я не придал значения этим словам отца и в ожидании новой жизни с радостью вошел в свой родной дом. Меня встретила "новая" мама, которую звали Гульсум, и первый же ее вопрос меня озадачил:

- Наверное, ты меня заранее невзлюбил, потому что ты уже достаточно взрослый и хорошо помнишь свою маму, - сказала она пытливо глядя на меня.

- Нет, почему же? Я вас вижу в первый раз и совсем еще вас

не знаю.

Отец прервал ее, и строго посмотрев на нее, сказал:

- Лучше покорми нас, мы очень проголодались.

Она молча ушла на кухню, а отец стал готовиться к отъезду

в район.

Первая встреча показалась мне недружелюбной. Потом оказалось, что первое мое впечатление о "новой" маме не было ошибочным. Отец, как и обещал, после обеда уехал на несколько дней, оставив меня с Гульсум. Вечером, когда ложились спать, я с радостью лег спать на свою детскую кровать. Мне сразу вспомнилось, как мать вечерами у этой кровати рассказывала мне сказки, пела песни, и мне стало так тепло от этих воспоминаний. Но мои грезы были недолгими. В комнате появилась Гульсум, которая предложила перебраться с кровати на матрас, что лежал на полу. Я молча встал и перелег на указанное мне место. А Гульсум нежно уложила свою дочь - Фатьму на мою кровать и вышла из комнаты. Мне в то время было одиннадцать лет, и я уже различал добро и зло. Поступок своей мачехи я тогда оценил как зло и, закутавшись в одеяло, тихо заплакал. Моя мама никогда не согнала бы меня с моей кровати, думал я, вытирая слезы.

Утром к моему удивлению и стыду, я обнаружил, что подо мной мокро, и я не знал, как себя вести. Это случилось со мной впервые. То ли я ночью замерз на полу, то ли была какая другая причина, но от стыда я не знал, куда деваться. Когда я встал с постели, мачеха начала на меня кричать и оскорблять. Я выбежал из комнаты и помчался куда глаза глядят. Когда я встретил своих друзей-соседей, то горечь происшедшего забылась, и мы всей ватагой отправились на пляж к морю. Пробыли там долго, купались и к вечеру голодные, как волки, вернулись домой. Гульсум встретила меня со скандалом. Так я стал познавать смысл слова "злая мачеха". Все невзгоды, которые случались дома, забывались на улице в общении с ребятами, поэтому при первой же возможности я бежал из дома к ним, и там находил утешение. Однажды утром, когда мы с друзьями собрались идти ловить на море крабов, то впервые услышали от взрослых: "ВОИНА". Мы первыми прибежали к большому репродуктору, что висел напротив входа в городской парк, и стали ждать какого-либо сообщения. Здесь мы услышали выступление Молотова, из которого узнали, что Германия, вероломно нарушив договор, напала на нашу страну, что бомбят наши города и, самое главное, что мы запомнили в тот день: "Наше дело правое, и враг будет разбит". Все мы к чему-то приготовились и не знали, чем заняться. В это время отдыхающие в санатории - в основном военные летчики - спешно покидали Судак. Наш вожак - Мидат, который присвоил себе это звание с помощью своих кулаков, сказал: "Ребята, какие теперь могут быть крабы, нам тоже надо думать о войне".

Мы, сникшие, не понимали, что происходит вокруг, и только целыми днями слонялись по улицам города. Город был как встревоженный муравейник, все куда-то спешили, на ходу громко разговаривая. Прошел слух, что в городском саду будет митинг. Мы поспешили туда. На митинге выступил секретарь райкома партии, который почти слово в слово повторил выступление Молотова по радио, которое мы уже слышали, и нам было неинтересно слушать это еще раз. После него выступил какой-то молодой человек. Гневная речь его убедила нас, и мы после выступления встали в очередь записываться добровольцами на фронт. Взрослые похвалили нас за такую сознательность, но сказали, что рановато нам идти на войну.

Сейчас, когда прошло столько лет, я с удовольствием вспоминаю то время, когда мы, мальчишками, пытались встать в один ряд со взрослыми. Как-то нас, ребят, собрали у райкома партии и дали "боевое" задание: собрать у населения бутылки. Мы с энтузиазмом восприняли его, так как знали, что бутылки пойдут для уничтожения вражеских танков. Люди встречали нас дружелюбно и отдавали всю пустую тару. Через несколько дней мы уже заполнили одно из помещений райкома бутылками. В городе шло формирование истребительных отрядов. Во всех домах окна были заклеены крест-накрест полосками бумаги, чтобы при бомбежках не лопались стекла. Ночами мы ходили со специальным отрядом следить за светомаскировкой в городе. Вскоре моего отца призвали на фронт. Он молча собрал вещи, долго смотрел на меня и сказал: "Сынок, я ухожу на фронт. Будь мужчиной, я надеюсь на тебя. Вернусь, когда прогоним фашистов".

Я очень гордился тем, что мой отец идет бить врага.

Когда собрались на пункт отправки мобилизованных на фронт, до меня дошло, что, как и многие другие, я, быть может, вижу отца в последний раз. Кто знает, вернется ли он с фронта. Женщины плакали, мужчины крепились, но все равно было видно, как они переживают за своих матерей, жен, детей, которым без них придется тяжко.

Отец уехал, и я ощутил гнетущую тоску. Хотелось плакать, но слез не было. Понурые вернулись мы с Гульсум домой, она молча смотрела на меня, о чем-то сосредоточенно думая.

Мы, мальчишки, забыли прежние шалости, бродили по городу в надежде узнать хоть какую-нибудь новость о фронте. Во всем городе единственным источником официальной информации был большой четырехугольный репродуктор, который весел напротив входа в парк. К сожалению, репродуктор радовал нас не часто, наши войска после ожесточенных боев сдавали врагу один город за другим. Фронт приближался к Крыму.

Наш вожак Мидат сказал: "Пусть только сунутся к нам в город, мы им покажем".

- У нас нет оружия, - возразил кто-то.

- А кто такие румыны? Они тоже фашисты? - спросил третий.

- Да нет, у них другая страна, - сказал Мидат, показывая свою осведомленность, - они им помогают нас победить.

Мы живо обсуждали военную тему на уровне мальчишеских знаний. Раньше вожак останавливал наш спор или намечавшуюся драку по праву самого старшего и сильного, но теперь мы как-то притихли, до ссор и драк дело не доходило. У нас теперь был один общий враг - фашисты, и Мидату не приходилось успокаивать нас тумаками.

- Пошли посмотрим, что творится в Немколонии, - сказал Мидат как-то, - говорят, там ночью всех жителей куда-то увезли. Недалеко от моря, рядом с генуэзской крепостью, находилось небольшое селение, которое называлось Немколонией. В этом рыболовецком колхозе трудились в основном немцы, поселившиеся здесь еще с екатеринских времен.

- Может, и нашего друга Петю увезли, - сказал я, только теперь вспомнив, что он был единственный среди нас из этой Немколонии.

Мы устремились туда, где жил наш лучший друг. Но когда приблизились к селению, поняли, что слухи имеют под собой почву - нас туда не пустили стоящие у дороги солдаты.

- Куда это вы направляетесь? - спросил солдат.

- К нашему другу - Петьке, - ответил Мидат, беря на себя роль нашего атамана.

- Он что - немец? - спросил солдат.

- Не знаем, он здесь жил, и мы с ним дружили, а разговаривали по-русски. - ответил Мидат, впервые задумавшись над тем, что людей еще различают по национальностям.

- Если ваш друг немец, то его увезли, - отрезал солдат. Вдали мы увидели соседку Пети - Наташу Скворцову, которая

была немного старше нас, но, несмотря на это, она часто с нами ходила ловить морских крабов и участвовала в наших играх. Увидев нас, попросила солдата пропустить нас к ней домой.

- Вы что, все пришли к Петьке? - спросила она.

- Да, а где он? - закричали мы хором.

- Не знаю, я спала. Родители говорят, что ночью приехало много машин, и всех немцев куда-то увезли, наверно, и Петька вместе с ними уехал.

- Петя тоже был немцем? - спросил я.

- А как же, - удивилась Наташа, - здесь только несколько семей русские, остальные - немцы.

Нам было очень жаль нашего закадычного друга Петьку. Где он теперь? увидимся ли когда-нибудь с ним?

Наташа постаралась нас успокоить:

- Ребята, не переживайте. Кончится война, и Петя вернется, и вы опять будете вместе. Он не забудет вас, обязательно вернется. А вы меня не забывайте, я же тоже с вами была в одной компании.

Так мы расстались с Наташей в первые месяцы войны.

Через несколько дней через Судак проходили наши войска. Очевидно, поэтому над городом стали кружиться немецкие самолеты. Один из них сбросил бомбу на морской причал с намерением, видимо, отрезать путь отступающим нашим войскам. Но фашистам было неизвестно, что это - оставленное в Крымских лесах для борьбы с врагом партизанское соединение под командованием Мокроусова. Мы впервые услышали гул немецких самолетов, увидели кресты на их крыльях, а взрыв разорвавшейся бомбы говорил нам о том, что фронт приближается к нашим домам.

Когда я вернулся домой, Гульсум встретила меня с упреками, мол, я целыми днями где-то шатаюсь и не помогаю ей по дому.

- Что надо сделать? Я все сделаю, - успокаивал я ее, стараясь не усложнять наши отношения.

- Я не знаю, как нам жить дальше. Ведь твой отец был известным журналистом, и у него было не только много друзей, но и врагов. Вдруг немцы придут к нам в город, вот тогда эти люди могут нам навредить. Нам скоро нечего будет есть, у нас нет никаких запасов. Многие ходят в степные районы, чтобы запастись продуктами на зиму. Нам бы -тоже не мешало сходить туда, а ты где-то пропадаешь целыми днями и не думаешь ни о чем.

- Хорошо, скажи куда, и я пойду, - отвечал я, искренне желая ей помочь.

В тот день мы собирались отправиться в степной район Крыма, чтобы раздобыть каких-нибудь продуктов на зиму.

- Говорят, там все амбары забиты пшеницей, и все открыто, бери, сколько хочешь. Погрузим на тележку и привезем, тогда будет что поесть.

Я согласился и рассказал, конечно, об этом ребятам.

- Смотри, как бы вас там немцы не схватили, - напутствовал Мидат.

На следующий день, на рассвете, втроем - Гульсум, ее подруга Муре и я, с двумя тележками отправились в путь. Я весело катил тележку по извилистым дорогам, и к вечеру, когда уже смеркалось, усталые, еле передвигая ноги, мы прибыли в какую-то деревушку. На наш стук никто двери не открывал. Все боялись прихода немцев. Наконец нам повезло, одна старушка спросила по-татарски: "Кто вы такие?"

- Мы из Судака идем, очень устали, впустите нас, мальчик просто валится с ног.

Женщина открыла дверь, зажгла керосиновую лампу, и я впервые вошел в дом степных татар - ногайцев. Хозяйка напоила нас, накормила и уложила спать. Утром, когда я проснулся, тело у меня все болело, как будто меня кто-то избил. Ноги были истерты в кровь. Из разговоров женщин я уяснил, что в этой деревне нам ничего не достать, кроме кукурузы, которую надо собирать на полях, а за зерном и вовсе придется идти подальше. Мне это не очень понравилось. Во-первых, у меня все болело, во-вторых, не было гарантии, что и там мы найдем что-нибудь. Увидев мои ноги, хозяйка предложила мне остаться до возвращения взрослых, но Гульсум не согласилась.

- Нет, он у нас единственный мужчина, - сказала она, улыбаясь, - пусть идет с нами.

Мы отправились в путь. Я уже не бежал, как вчера, с тележкой впереди, а шел босиком рядом с Гульсум, придерживая ручку тележки. К полудню мы добрались до какой-то татарской деревушки. Но не успели мы войти в нее, как вдали раздались выстрелы и взрывы. Мы остановились, не зная, как быть дальше, и тревожно оглядывались вокруг.

- Немцы стреляют, надо бежать отсюда, - сказала Гульсум, и, повернув тележку, пустилась бежать по той дороге, по которой мы только что шли, не подозревая ничего. За ней помчалась и ее подруга, оставляя за собой облако дорожной пыли. Я старался от них не отставать. Вскоре они скрылись за холмом, и я, обессилев, присел перевести дыхание. Кололо под ребром, я не мог больше бежать и с ужасом думал, что сейчас настигнут меня немецкие танки и я попаду в плен. В те годы мы, мальчишки, часто играли в военные игры и порой брали кого-то в плен или сами попадали. И это было самое страшное.

Я, еле переставляя ноги, продолжал двигаться по дороге, то и дело оглядываясь назад. Вдруг вдали показалось облако пыли. "Танки", - мелькнуло в голове, и я, превозмогая боль, прибавил скорости. Облако пыли не исчезало, оно все более приближалось, и я уже терял всякую надежду на спасение, так как ноги меня не слушались. Я готов был расплакаться от обиды, ведь мачеха, считай, бросила одного на дороге. Когда же понял, что облако пыли не от танков, а от пары скачущих лошадей, впряженных в подводу, обрадовался. Так, как, наверное, ничему еще в своей жизни не радовался.

- Ты куда, сынок? - спросил старик, сидящий на подводе.

- В Судак, - ответил я, подбежав к нему.

- Чей ты будешь?

- Халилов Абдулла - мой отец, - ответил я, продолжая бежать. Он моментально на ходу схватил меня за руку, перебросил меня на подводу, и я упал на мягкое сено. Он погнал лошадей быстрее.

Через некоторое время мы нагнали Гульсум с ее подругой, и старик, не останавливаясь, проскочил мимо них. Она увидела меня, и было непонятно, обрадовалась или позавидовала тому, что я в подводе, что-то крикнула и махнула рукой. Когда показались горы, старик не стал больше гнать лошадей, и они, обливаясь потом, покрытые пеной, пошли медленным шагом, переводя дух.

- Ты как оказался тут? - спросил меня старик.

- Мы пошли за зерном, - сказал я.

- И много набрали?

- Нет, мы не дошли, там стреляли.

- Это уже немцы были рядом.

- А вы их видели?

- Нет, я тоже хотел сделать запасы на зиму, но не успел. Теперь надо жизнь спасать.

- Вы до Судака поедете?

- Нет, мы с тобой поедем в деревню Суук-су. Пока все не успокоится, поживешь у меня. Твой отец учил моих внуков. Он часто у нас бывал, и мы его очень любили.

- А сейчас он на фронте, - сказал я.

- Да, сынок, сейчас все воюют. Вот и у меня двое сыновей ушли на фронт, не знаю, где они сейчас. Забрали месяц назад, ни слуху ни духу от них.

Я был рад, что мой спаситель хорошо знал и любил моего отца.

- А кто это была там на дороге, которая махнула тебе рукой?

- Моя мачеха, - сказал я

- В самом деле? А как же она тебя одного бросила на дороге?

- Спасалась от немцев, - объяснил я старику.

- А тебя не надо было спасать?

- Я уже не мог идти, - пытался я оправдать мачеху.

- Аллах все видит. Он защитил тебя.

Так, разговаривая с добрым стариком, мы незаметно приехали в деревню Суук-су, где старик жил со своей многочисленной семьей. Жена его, Гульзар абла, уже преклонных лет женщина, встретила нас с радостью, а когда узнала, кто я такой, подошла ко мне, поцеловала и сказала:

- Сынок, ты так вырос? Когда твой отец учил наших внуков, тебе было пять лет, и ты с мамой часто приходил к нам в гости и играл с моими внуками.

- Я это не помню, тетя, - улыбнулся я, - но вот деревья, которые растут у вас во дворе, я смутно припоминаю.

Так я оказался у этих добрых людей и прожил у них больше недели. Они не хотели меня отпускать и предлагали оставаться у них, пока не вернется с фронта отец, но я не соглашался и все твердил, что мачеха будет волноваться. Старик посадил меня перед собой на лошадь и привез в Судак. К счастью, Гульсум не было дома, и старик не услышал того скандала, который она мне устроила после возвращения.

Я не знал, что делать, как избавиться от ее постоянных упреков и криков. Приходилось терпеть. Вскоре поползли слухи, что немцы вот-вот войдут в город. Началась паника. Были открыты двери всех магазинов, складов и учреждений. Люди брали все, что хотели. Была полная анархия и безвластие. Вдруг одновременно загорелись здания райкома партии, райисполкома и НКВД. Мы бегали от одного здания к другому смотреть, как они горят, и не могли понять, кто их поджег. Кто говорил, что это немцы, а кто-то предполагал, что это сделали наши, чтобы уничтожить важные документы, которые не должны были попасть в руки немцев.

В центре города полыхало здание Дома культуры с большой городской библиотекой. На втором этаже этого здания располагалось несколько кабинетов райисполкома. Когда мы подбежали к зданию, то увидели тетю Клаву - библиотекаршу, у которой я часто брал книги. Она, облокотясь о стену горящего здания, плакала. Огонь охватил ту его часть, где располагался актовый зал, и медленно распространялся по коридору в.сторону библиотеки. У меня возникла мысль погасить огонь в коридоре, и тогда библиотека будет спасена. Я побежал к Мидату поделиться своим планом. Мы схватили ведра и помчались к крану за водой, но воды в кране не оказалось. Потом узнали, что городская водокачка не работает. Город остался без воды. Мы бегали с ним в поисках воды и не знали, где ее раздобыть. Навстречу нам попалась девчонка, которая несла бутылки с химическими чернилами.

- Где взяла? - строго спросил Мидат.

- В магазине канцтоваров, там все открыто; никого нет, бери, что хочешь, - сказала она, оправдываясь.

- А чернила там еще есть? - спросил я.

- Да, там много ящиков с чернилами.

Мы припустили в магазин, который находился рядом. Девчонка нас не обманула, в магазине действительно было несколько ящиков с бутылками химических чернил. Мы с Мидатом потащили один ящик к горящему зданию и стали забрасывать ими коридор, по которому огонь медленно продвигался к библиотеке. И вошли в такой азарт, что забыли обо всем на свете. Нам казалось, что мы участвуем в сражении и по команде Мидата: "Огонь!", кидали бутылки в пылающий коридор. Тут подоспели и другие ребята, которые желали заняться тем же.

- Приказываю: принести все ящики с чернилами из магазина канцтоваров, - закричал Мидат ребятам, которые тут же бросились исполнять приказ, поняв, что они тоже смогут участвовать в этом "сражении".

Таким образом, когда бутылки с чернилами были на исходе, угроза уничтожения библиотеки миновала. Мы были несказанно рады, что удалось потушить огонь и, глядя друг на друга, катались от смеха до коликов в животе, потому что все были разукрашены чернилами.

Вот такой разукрашенный, весь в фиолетовых пятнах, я и вернулся вечером домой. Гульсум вначале не поняла, что со мной случилось, а когда разобралась, начала кричать и бить меня. Я пытался вырваться из ее цепких рук. Хоть я чувствовал за собой какую-то вину, но били меня впервые. Мне было не столько больно, ибо я привык терпеть любую боль, когда случались драки, сколько обидно: Гульсум не понимала, что я спасал книги, а не просто красился чернилами. В конце концов мне удалось вырваться, и я убежал к Мидату. Его мать тоже была недовольна, что он испортил рубашку и брюки, но не била его. Мидат, увидев меня, опять рассмеялся, но, разглядев на лице, кроме пятен чернил, рассеченную бровь, спросил:

- Кто тебя так?

- Да никто, мачеха руки распускает, - ответил я, отворачивая от него лицо.

Услышав наш разговор, мать Мидата, подошла ко мне, осмотрела рану, взяла за плечо и повела в дом. Она накормила нас с Мидатом и уложила рядом с ним спать.

- Отдыхайте, герои, завтра будете отмываться, - сказала она ласково, укрывая нас общим одеялом.

Утром разбудила нас словами:

- Берите ведра и идите на речку к водокачке, принесите воду и попробуем вас, чертенят, отмыть.

Мы с Мидатом пошли за водой и дорогой обсудили, что мне делать, как вести себя дальше.

- Ты домой больше не ходи, - советовал друг, - живи у нас, пока война не кончится и не вернется с фронта твой отец.

- Не знаю, посмотрим, - отвечал я уклончиво, так как до сих пор за меня все решали взрослые, и я впервые должен был принять решение самостоятельно.

- Давай я соберу ребят, и мы зададим ей жару, - не успокаивался Мидат.

- Нет не надо. Пусть ее совесть замучает. Вот вернется отец с фронта, сам с ней разберется, - закончил я наш разговор.

Когда мы подошли к речке, которая протекала на окраине Судака, то очень удивились: вода была красного цвета. Мы не сразу поняли, в чем дело, и стали нюхать и пробовать воду. Та оказалось сладковатой и пахла вином. Выяснилось, что выше по течению реки на винном заводе все запасы вина были вылиты в реку, чтобы ничего не досталось врагу. Почему-то вспомнились слова песни: "Когда б имел златые горы и реки, полные вина". Мы долго еще искали чистую воду, чтобы принести домой.

Отмывались мы в тот день долго, и кое-как приведя себя в порядок, отправились посмотреть на спасенные нами книги. Тетя Клава стояла у библиотеки, и, уже улыбаясь, сказала:

- Мне передали, что это вы потушили вчера огонь. Какие вы молодцы, ребята. Не дали сгореть Пушкину, Толстому и многим другим книгам. Огромная благодарность вам за это. Вы и не представляете, что вы сделали.

- А за это его мачеха избила, - сказал Мидат, показывая на меня.

- Она, наверно, невежественная женщина и не знает цену книгам.

В это время на улице появились какие-то солдаты, одетые в незнакомую нам форму. Они наперевес держали винтовки и медленно, цепочкой шли по улице. Мы с Мидатом переглянулись, и тетя Клава с испуганными глазами тихо сказала: "Немцы! Не бегите, а то начнут стрелять!"

Мы молча смотрели, как они пошли дальше по улице. А спустя некоторое время показалась колонна солдат, которая строем промаршировала по улице, за ней проследовал обоз крытых телег, напоминающий цыганский табор.

К нам подошел дядя Якуб, друг и земляк моего отца. В детстве он упал со скалы и повредил позвоночник, поэтому с тех пор он ходил на костылях. До войны он работал в исполкоме.

- Дядя Якуб, немцы уже захватили наш город? - спросил я.

- Это румынские войска, - сказал он негромко.

- Они тоже за фашистов?

- Да, они с ними заодно.

- А где же немцы? Говорили, что когда они ворвутся в город, то всех будут расстреливать и вешать. Может румыны не тронут никого. Смотрите, они спокойно проходят и никого не убивают? - не унимался я.

- Будут и вешать, и убивать, только потом, не сегодня, а когда убедятся, что никто им не мешает. Скоро и немцы появятся.

Действительно, через день в городе появились немецкие солдаты в зеленой форме и сразу же стали наводить свои порядки. На стенах наклеили всякие приказы и требования к населению. В конце каждого приказа были слова: "за нарушение расстрел". По всему городу произвели обыски квартир и потребовали, чтобы все население собралось с паспортами у школы.

Как выяснилось потом, сгоняли всех к школе для того, чтобы показать, как они расправляются со своими врагами. Предусматривалась казнь на глазазс у жителей города всеми уважаемого Чалаша Исмаила. Он был в партизанском отряде и, когда возвращался с задания, был схвачен немецкой засадой. Его долго пытали, требуя, чтобы он показал лагерь партизан. Но тот оказался сильным и мужественным человеком. И выдержал все пытки. Недаром он был из рода Чалашей. Еще в царское время эта семья вела неравную борьбу с царскими чиновниками. Помещик Мордвинов, как и у многих крестьян-татар, отнял землю и у них и изгнал из дома. Вся семья вынуждена была жить в лесу, в шалаше, продолжая борьбу с алчным царским опричником. За это их в народе назвали Чалаша-ми, а впоследствии эта кличка стала уважаемой в районе фамилией.

Когда его вели на расстрел, он шел с поднятой головой. Знал, что это последние минуты его жизни. Ни тени страха не было видно на его лице. Перед выстрелом он успел выкрикнуть: "Да здравствует Сталин! Да здравствует Родина! Смерть фашистам!"

Всех жителей этот расстрел повергнул в ужас. Они впервые видели, как расстреливают людей, как человек, сраженный пулей, падает, обливаясь кровью. Многие женщины, не выдержав, плакали, многие мужчины сжимали кулаки. Немцы рассчитывали показательным расстрелом Чалаша устрашить население, но это произвело обратное действие. Народ, стиснув зубы, возвращался домой уверенный, что к нему в дом ворвался коварный враг и что с ним надо бороться.

И борьба эта не прекращалась в период всей оккупации. В те годы нас вдохновлял легендарный Чайляк, который бесстрашно мстил врагу за его злодеяния.

Немцы предлагали баснословные деньги за голову этого героя-партизана, но он был неуловим, так как его поддерживал народ.

Через несколько дней была замучена любимая в народе заведующая аптекой тетя Соня и ее пятилетняя дочь Сара. Она не захотела пришивать на одежду шестиконечную звезду, как того требовала немецкая комендатура. Ее никто не выдал, но в паспорте у нее значилось: еврейка. Она была обречена. Над ней долго издевались, избивали. На глазах у матери девочке помазали губы каким-то ядом, и та, не понимая, что это яд, облизывала его и вскоре в судорогах у ног матери скончалась. Когда мы узнали об этом, прибежали в аптеку, не веря слухам. Аптека была открыта, и там никого не было.

В последнее время, несмотря ни на что, тетя Соня всегда приходила в аптеку и не давала ее разорять. Она бесплатно отпускала людям лекарства, подробно объясняя, как их принимать. Было тоскливо, всем не хватало тети Сони, ее советов и доброй улыбки.

Кто-то из ребят в аптеке нашел красный флаг, который вывешивали по праздникам над входом.

- Сегодня же надо вывесить флаг на аптеке в честь погибшей тети Сони. Пусть немцы знают, что ее любят и помнят в городе, - решили мы.

Вечером, когда стемнело, мы с Мидатом повесили флаг над входом в аптеку. Это был наш протест против гибели невинной девочки и ее матери. Все в городе говорили о флаге и о той страшной трагедии, которая случилась с аптекаршей и ее дочерью. Мы собирались у Мидата и обсуждали, как нам действовать дальше.

- Ладно, что-нибудь придумаем, только не надо спешить, - говорил наш вожак.

Однажды мы увидели, как румынские солдаты с берега моря в сторону города разматывают тонкий провод.

- Наверное, связь с городом устанавливают. На берегу у них стоит пост. Боятся, что с моря на них нападут наши, - сказал Мидат.

- Надо этот провод оборвать, - предложил я.

- Это ты хорошо придумал, только они его опять соединят, - ответил Мидат.

- Тогда совсем его унести куда-нибудь, да так, чтобы не нашли, - не успокаивался я.

- Вот это другое дело, - согласился он, - будем ночью резать провод, - закончил он, уводя меня подальше от этого места.

Ночью мы с Мидатом в разных местах обрезали по длинному куску проволоки и оттащили эти провода в сторону Генуэзской крепости. Там мы встретились, запыхавшиеся и радостные. Все у нас получилось так, как задумали. Мы спрятались под кустами, думая, что предпринять дальше.

- Сейчас домой идти нельзя. Видишь, какая луна? Нас могут заметить, давай немного посидим здесь, выждем какое-то время, а потом пойдем, - предложил Мидат.

Мы просидели до утра и рано на рассвете вернулись домой. Но мы не учли, что дома будут волноваться из-за нашего отсутствия ночью. Мать Мидата вечером, не дождавшись сына, пошла его разыскивать и первым делом направилась к моей мачехе. Это подлило масла в огонь. Мачеха наговорила ей обо мне всякие небылицы, и мать Мидата всю ночь не сомкнула глаз, боясь за сына. Вскоре пришла мачеха, чтобы забрать меня домой. На этот раз она не кричала, не ругалась, а говорила почти шепотом.

- У тебя в деревне живут бабушка и тетя, почему бы тебе не пожить у них? У них тебе будет лучше. Меня ты не слушаешься, ночуешь, где попало. Я не могу с тобой справиться.

- Ты меня прогоняешь из дома?

- Не задавай лишних вопросов. Пока не стемнело, отправляйся к своим.

Я понял, что разговаривать дальше бесполезно, надо уходить.

Дорогу в деревню Отузы я знал, несколько раз ездил туда на автобусе, но пешком добираться туда не приходилось. Однако выбора не было, и я решил идти. По пути зашел к своему другу и наставнику Мидату. Мы поклялись не забывать друг друга, и обязательно, как только кончится война, встретиться и продолжить нашу дружбу. Его мать не хотела меня отпускать, ссылаясь на опасное время.

- Сейчас кругом стреляют и убивают. Люди даже чужих детей стараются спасти от гибели, а она прогоняет тебя из родного дома. Как можно тебя одного отпускать в такую даль?

- Оставайся у нас, пока все не успокоится, - уговаривала она, желая как-то помочь мне.

- Не волнуйтесь за меня. Мне уже одиннадцать лет, и я доберусь до своих. Если останусь у вас, мачеха опять придет и уведет к себе, как сегодня утром, и опять будет кричать и драться, - возражал я.

Таким вот образом, Владимир Васильевич, жизнь моя под опекой мачехи в Судаке неожиданно закончилась, и я отправился навстречу новым приключениям.

Глава 9

В те дни дороги еще были перекрыты, так как немцы заняли только Судак, а до деревень еще не дошли. Наши истребительные отряды и партизаны устраивали в лесах на дорогах засады и не давали свободно продвигаться врагу к этим деревням.

Я добрался до деревни Таракташ без особых приключений и думал, что так будет и дальше. Но не прошел и сотни метров, как услышал вдали выстрелы. Я остановился, не зная, что делать дальше. Идти вперед я боялся, а возвращаться к мачехе не хотел. Решил переждать, пока утихнет пальба. Я отошел в сторону от дороги, нашел у скал уютное местечко, сел на камень и не заметил, как уснул. Проснулся от лая собаки, которая стояла недалеко от меня и, явно показывая хозяину, что тут кто-то есть, продолжала лаять, пока хозяин не увидел меня. Когда он убедился, что я не представляю для него никакой опасности, подошел и спросил по-татарски:

- Ты кто такой?

- Энвер Халилов, - ответил я, еще не совсем понимая, что со мной происходит. Очевидно, вчерашняя бессонная ночь сделала свое дело, и я так крепко спал, что никак не мог проснуться.

- А почему ты здесь сидишь?

- Я шел к бабушке и тете, но там стреляли, и я побоялся идти дальше. Жду, пока перестанут стрелять.

- Как зовут твоего отца? - продолжал интересоваться старик моими родителями.

- Абдулла Халилов, - ответил я, не будучи уверенным в том, надо ли говорить об этом.

Старик как-то изменился в лице, стал оглядываться по сторонам, приблизился ко мне, наклонился, поднял меня с места и прижал к себе.

- Как же это так, сынок, ты один в такое время оказался на улице? Я был другим твоего деда. Мы с ним в молодости часто боролись. Он был прекрасным борцом и часто на праздниках завоевывал призы. Я хорошо знаю всю вашу семью. И мать покойную, пусть земля ей будет пухом, и отца, который сейчас на фронте.

- Я не знаю своего деда, он умер до моего рождения, - ответил я, все больше доверяясь этому старику.

- Да, сынок, это было давно, еще до революции. Его убил Мордвинов из-за виноградника.

- Мне никто не говорил об этом.

- Ты еще мал, поэтому тебе и не говорили, - сказал он и, взяв меня за руку, медленно стал спускаться к дороге, где паслись несколько баранов.

Поняв, что он меня куда-то ведет, я остановился и спросил:

- Дедушка, куда это вы меня ведете?

- Не волнуйся, сынок. Я живу в этой деревне, - сказал он, показывая рукой на деревню, которая была видна вдали подле горы, - и мы сейчас пойдем ко мне домой, там ты переночуешь, а когда все стихнет пойдешь к бабушке. Сейчас уже поздно и очень опасно. Там наши партизаны не пускают немцев дальше, и поэтому идет стрельба. Он вновь заговорил о моих родителях, дедушках и бабушках, которых всех знал по имени. Очевидно, он хотел убедить меня в том, что я не должен его опасаться. А я и без того уже верил ему, потому что у него было доброе лицо и ласковые руки, хотя и шершавые. Мы медленно шли к деревне, погоняя баранов. Собака, приученная управлять отарой, вела баранов по дороге, забегая то справа, то слева, подталкивая их в нужном направлении.

- Если случайно в деревне кто-нибудь спросит, кто ты такой, скажи, что идешь к своим издалека и фамилию свою не называй.

- А почему, дедушка, я должен скрывать свою фамилию.

- На всякий случай. У твоего отца были враги. Лучше, чтобы никто про тебя ничего не знал.

Так, разговаривая, мы пришли в дом, который был почти на окраине деревни. Увидев своего мужа с незнакомым мальчиком, навстречу нам вышла старушка, которая с удивлением рассматривала меня. Старик шепотом что-то сказал ей, после этого она оживилась и, взяв меня за руку, повела в дом.

- Неужели это ты - сын Зоре? Твоя мама приходится мне дальней родственницей. Как же так, сынок, кто отпустил тебя одного в такое страшное время? Сейчас очень опасно ходить.

Я вновь вынужден был рассказать свою историю этой сердобольной старушке. У той на глазах появились слезы, и она всеми силами старалась угодить мне, получше накормить, обласкать. Весь вечер она не отходила от меня, советуя мне, что делать дальше.

- Если хочешь, оставайся у нас, - предложила она, укладывая меня спать.

- Нет, спасибо, я пойду к бабушке Мерьем, она уже, наверное, волнуется. Если узнает, что я ушел от мачехи и еще не пришел к ней, то она, несмотря ни на что, пойдет меня искать. Вы ее не знаете.

- Я знаю, какое горе перенесла твоя бабушка, похоронив свою самую младшую дочь. Всю свою любовь к ней она перенесла на тебя и теперь готова за тебя жизнь отдать. Я ее понимаю. Как хочешь, сынок, можешь идти к бабушке, но подожди, пока все утихнет.

Утром, когда я проснулся, первым делом вышел на улицу и стал прислушиваться, стараясь уловить звуки со стороны леса и дороги. Пальбы не было, и казалось, дорога не опасна. Вскоре во дворе появился старик, он остановился около меня и тоже стал прислушиваться.

- Сегодня тихо, но никто не знает, что там происходит.

- Надеюсь, со мной ничего не произойдет, мне надо уже спешить, - сказал я.

- Одного тебя я не отпущу, - сказал старик, - пойдем вместе. Но сначала надо позавтракать.

Когда мы вошли в дом, я заметил, как хозяйка, украдкой вытирает слезы. Очевидно, перед нашим приходом она оплакивала мою судьбу. Старик сделал ей замечание, чтобы она своими слезами не расстраивала меня. Тогда я не понимал своей трагедии и не считал себя таким уж несчастным. Только когда повзрослел и стал анализировать события, понял, что у этой бедной женщины были основания для беспокойства и слез. Мы позавтракали, я поблагодарил хозяйку и попрощался с ней. Она обняла меня и опять заплакала.

- Будь осторожен, сынок. Счастливо тебе добраться до своей бабушки и тети. Пусть Аллах сбережет тебя.

Она, краем платка вытирая слезы, осталась во дворе, а мы со стариком отправились в путь.

Старик повел меня не к дороге, как я думал, а к лесу, и какими-то неизвестными мне тропами. Шепотом разговаривая, стараясь не создавать шума, медленно продвигались мы вперед параллельно дороге. Вскоре миновали перевал "Синор", и теперь дорога все время зигзагами шла вниз. Мой проводник вел меня по тропинке прямо, обходя всякие повороты шоссе, и мы быстро достигли развилки дорог. Отсюда можно было идти или в деревню Козы или повернуть к деревне Отузы. Мы находились у развилки, называемой "Будка". Отсюда до деревни Козы несколько километров, и здесь же начинались сады и виноградники этой деревни.

- Сынок, я дальше не пойду, а тебе советую сейчас идти в Козы, эта деревня ближе, там у тебя тоже много родственников, побудешь у кого-нибудь, пока не успокоится все кругом.

Я не послушал старика и свернул в сторону деревни Отузы, так как очень соскучился по бабушке и тете. Дорога проходила у подножья скалы "Порсук-Кая". Вдоль дороги росли небольшие деревья, не успевшие еще сбросить желтые листья. Вдали, справа, на фоне Эльтигенских скал, виднелось синее море, а в долине раскинулись сады и виноградники жителей деревни. Я, хотя и шел быстро, все же успевал любоваться живописным Крымским пейзажем. Я забыл обо всех своих горестях и весь во власти прекрасной природы шел к самым близким мне людям - бабушке и тете.

Был ноябрь месяц, и в горах было уже холодно. Чтобы согреться, я пошел быстрее и незаметно оказался на другом перевале "Орбаш", который находится между деревнями Козы и Отузы. Не успел я отойти и десяти метров от этого перевала, как услышал сзади негромкий голос, который произнес мое имя. Я остановился, посмотрел по сторонам, но никого не увидел. Я подумал, что это мне показалось и хотел было продолжить путь, но все повторилось.

- Энвер, не бойся, это твой дядя, подойди сюда, - услышал я вполне отчетливо.

Я не мог понять, откуда раздается этот голос, мне стало как-то жутковато. Но продолжалось это недолго, буквально через несколько секунд из кустов, растущих у небольшой скалы, вышел мужчина и медленно направился ко мне. Я остановился в нерешительности, не зная, что делать, бежать или все-таки поговорить с этим лесным человеком.

- Энвер, ты меня не узнаешь? Я твой дядя Ибрагим, ты что, уже забыл меня?

Оглядываясь по сторонам, он медленно приближался ко мне, а я пытался узнать в нем брата моего отца. Но внешность его так изменилась, что узнать в нем своего дядю мне было очень трудно. Он сильно оброс, на нем была какая-то рваная телогрейка, а его крадущаяся походка и постоянное оглядывание по сторонам сделали его совсем другим человеком. Единственное, что сохранилось - это голос. И еще глаза. Когда он подошел ко мне совсем близко именно по глазам я узнал своего дядю. Он крепко обнял меня и прослезился. Взяв меня за руку, потащил за те кусты, откуда только что вышел.

- Ты что тут делаешь? - спросил он, вытирая слезы.

- Иду в деревню Отузы, - ответил я машинально, - к бабушке Мерьем и тете Тотай.

- А почему ушел из дома?

- Мачеха велела идти к своим, вот я и пошел, - ответил я, не ударяясь в подробности наших отношений с Гульсум.

- Ты бы мог пойти и в деревню Козы, ведь там тоже много твоей родни.

- Наверное, но мне очень хочется к бабушке и к тете, я очень по ним соскучился, скорее бы их увидеть.

- Не знаешь, в Козах есть фашисты?

- Не знаю. Вчера у деревни Таракташ шел бой. Там долго стреляли, и поэтому я не мог пройти по дороге и остался ночевать

в Таракташе.

- Я тебя сейчас провожу немного, но ты никому не говори, что видел меня в лесу, а то тебя чего доброго обвинят в связях с партизанами.

- А ты что, партизан?

- Нет, теперь я уже не партизан.

- А почему тогда прячешься в лесу?

- Я не прячусь, а возвращаюсь к себе домой, но опасаюсь, чтобы случайно не угодить в руки немцам.

Такой была эта краткая встреча с дядей Ибрагимом, который действительно возвращался домой из партизанского отряда. Об этом человеке я должен рассказать подробнее. После войны я узнал от него много интересного.

- Хорошо, на этом закончим сегодня, а то мы уже задерживаемся.

Глава 10

На следующий день курсант уже был готов к разговору со следователем на другую тему, но очень боялся, что ему не удастся это сделать. "Ведь достаточно вмешаться прокурору Корякину, и уже нечего будет думать о подробном изложении событий в Крыму. Он может повести следствие по своему плану, преследуя свои цели и подвести под ту статью закона, по которой меня обвиняют". Так думал курсант, ожидая вызова на очередной допрос. Когда он вновь встретился со следователем, опасения его рассеялись.

- Вчера с ходом следствия знакомился полковник Смирнов, - сказал Серегин. - Ему нравятся наши непринужденные беседы. Он заинтересовался вашими рассказами и с интересом читает протоколы. Так что сегодня мы можем продолжить в том же духе. Итак, на чем мы вчера остановились.

- Я рассказывал о дяде, которого случайно встретил в лесу, когда пробирался к бабушке с тетей.

- Что же случилось дальше?

- Я рад, что начальство не возражает и предоставляет мне возможность все рассказать подробно. С вашего позволения, я продолжу, - сказал Энвер, поудобнее усаживаясь на стуле. - В начале войны в Крыму были сформированы истребительные отряды для борьбы с врагом. Эти отряды в основном состояли из тех, кого по какой-либо причине не взяли на фронт: либо по возрасту, либо по состоянию здоровья. Такой отряд создали и в деревне Козы, куда был причислен и мой дядя Ибрагим. Когда Судакский район оккупировали немцы, истребительные отряды ушли в леса. Таким образом, дядя оказался в партизанском отряде. Командир партизанского отряда - Османов внимательно знакомился с каждым вновь прибывшим, потому что впереди их ожидала нелегкая борьба с фашистами. Когда очередь дошла до Ибрагима, то командир повел с ним совсем другой разговор.

- Нам с вами надо обсудить один мой план, - сказал он.

- Какой план? - поинтересовался Ибрагим.

- Мы с вами друг друга знаем уже не один год, - продолжал Османов, - я знаю всю вашу семью, братьев, сестру, знаю, что вы больной человек, и здоровье у вас не такое, чтобы жить в лесу, поэтому предлагаю вам вернуться в деревню.

- Вы не хотите принять меня в отряд? Не доверяете? Раз я пришел в отряд, то постараюсь со всеми наравне делить любые трудности, - сказал Ибрагим.

- О чем вы говорите? Именно потому что доверяю, я затеял этот разговор. Я помню, как в 1935 году, когда вас исключали из партии за письма из Парижа, которые вы получали от бывшей помещицы Попеско. Я был тогда категорически против вашего исключения, потому что знал историю вашей семьи и ваших отношений с этой помещицей. К сожалению, тогда я ничем не мог вам помочь. Сейчас речь не об этом. Я знаю вашего брата Абдул-лу и Миннана и вашего зятя из деревни Капсихор - Небиева Асана, который работал в Симферополе председателем исполкома. И у меня к вам особое задание.

- Какое? - спросил Ибрагим, - и смогу ли я выполнить его?

- Задание непростое и рискованное. Надо организовать в вашей деревне подпольную группу, через которую наш партизанский отряд мог бы получать информацию о фашистах. Я думаю, тот факт, что вы в 1935 году были исключены из партии, будет хорошим прикрытием для работы в подполье. Используйте это и другие возможности, чтобы показать фашистам о своей лояльности к ним в пользу нашего дела. И прошу: никакой самодеятельности, все согласовывайте с нами. Запомните пароль. К вам придет наш человек и скажет: "Здесь живет брат Абдуллы?". Вы должны ответить: "Не только Абдуллы, но и Миннана". Это и будет наш пароль. Через этого человека вы будете держать связь с нами. Действуйте по обстоятельствам. Вы остаетесь в строю, но с другими задачами и в других условиях. Вот так был оставлен для подпольной работы в деревне бывший член партии, исключенный из рядов этой партии за переписку с бывшей помещицей. После разговора с командиром партизанского отряда Ибрагим долго добирался до своего дома, путая следы и отсиживаясь в лесу в ожидании подходящего момента для возвращения домой. Он боялся попасть в засаду и поэтому пробирался только ночами. Добравшись до дома, он долго колебался, постучать к себе в окно или нет, так как в доме могли остановиться немцы. До утра он скрывался в сарае. Пока не убедился, что все спокойно, не выходил на улицу. Через несколько дней после своего возвращения, он рискнул показаться на людях, на следующий же день был арестован и отправлен в гестапо, которое находилось тогда в деревне Отузы. Мне было интересно, как ему удалось вырваться из рук гестапо, поэтому я всегда просил его рассказать об этом. Однако он придумывал разные причины и отказывался мне говорить об этом, но однажды, уже после войны, он поведал мне вот такую историю:

- Меня допрашивал в гестапо офицер средних лет, немного говоривший по-русски. Он был в очках и сквозь очки смотрел на меня сверлящими глазами, стараясь понять, правду я говорю или нет. И вдруг неожиданно выкрикнул:

- Ты есть партизан! Будем тебя вешать! Ты есть капут!

- Я был партизаном, но давно ушел от них и живу дома со своими детьми. Мне надо их кормить, их у меня трое, - пытался я внушить ему.

- Почему не партизан?

- Я старый, больной не могу жить в лесу.

- Ты есть коммунист?

- Был коммунистом, но меня исключили из партии в 1935 году.

- Почему тебя исключает из партия?

- Я переписывался с моей бывшей хозяйкой, которая жила в Париже.

При слове "Париж", он оживился и стал выяснять подробности.

- Ты был Париж?

- Нет, я не был в Париже. Это моя хозяйка Попеско уехала в Париж и жила там. Оттуда она мне посылала письма.

- Что она писать?

- Она учила меня в детстве рисовать и считала, что у меня есть способности, что я непременно должен учиться дальше.

- Ты можешь сейчас нарисовайть?

- Дайте карандаш и бумагу, - попросил я.

Когда принесли то и другое, я быстро набросал портрет гестаповца. Он с интересом взял свой портрет и удивился сходству.

- Ты есть талантливый человек. Ты не есть коммунист. Почему пошел партизан? - вновь вернулся он к старой теме.

Мне стало ясно, что так просто не вырваться мне из рук гестапо, поэтому решил действовать по инструкции командира партизанского отряда Османова и стал выкручиваться.

- Я художник, а не солдат. Я не хочу воевать. Я не имею ничего против великой Германии

- Почему?

- Потому что новая власть мне ничего не сделала. Она вернула всем свои земли и виноградники. Теперь нет колхозов. Каждый работает на себя. Это мне нравится. Я хочу заниматься своим любимым делом - рисовать, а не работать в колхозе.

- Почему ты пошел партизан? - вновь и вновь он спрашивал

меня.

- Я не пошел. Меня заставили. А когда появилась возможность, я убежал. Если советы вернутся, то меня расстреляют

Эти слова, кажется убедили его и он не стал больше у меня выспрашивать, почему я оказался в партизанах.

- Ты будешь рисовать партизан? Ты будешь рисовать допрос гестапо и мой портрет? - стал он спрашивать меня.

- А почему бы и нет? Пусть люди потом увидят, как гестапо допрашивает партизан. Это история, ее надо запечатлеть.

Допрос длился более часа. Неизвестно, что повлияло на этого немца в очках: моя связь с Парижем или то, что я так быстро набросал его портрет, или мой побег с отряда. Не знаю, - говорил мне потом дядя, - но он не стал меня больше допрашивать. Он что-то сказал солдату, стоявшему все время у дверей, и тот отвел меня в подвал, где находились другие узники гестапо. Когда открылась дверь подвала, то я в потемках смог сосчитать пять человек, томящихся в этих застенках. На мое приветствие четверо ответили, а пятый лежал на полу без признаков жизни.

Начали знакомиться: "Халилов Ибрагим из деревни Козы", - представился я и протянул руку рядом стоящему узнику.

- Моя фамилия Мустафаев, зовут Абляким, я из деревни Айсерез. Работал в Феодосии автоинспектором. В Кизилташских лесах во время боя с гитлеровцами был ранен, попал в окружение, а затем вместе с товарищами оказался в плену.

- Кто лежит на полу? - спросил я Мустафаева.

- Усеинов Эмирасан из вашей деревни, - ответил Абляким.

- Что ты говоришь? Надо его разбудить и оказать помощь.

- Не надо его сейчас будить, пусть отдохнет. Его сильно избили, он только сейчас смог уснуть.

Почти всю ночь мы проговорили с Мустафаевым, а когда проснулся Усеинов, я подошел к нему и помог сесть. Он не жаловался на боли, но по лицу его было видно, что он с трудом заставляет себя не стонать.

- Я знаю, что нас расстреляют. Они всех партизан расстреливают. Ты, Ибрагим, может быть, останешься в живых, так как не участвовал в боях. Если выберешься отсюда, передай нашим, что мы чести своей не. замарали, не испугались смерти.

Вскоре дверь подвала открылась, и появились немецкие солдаты и три полицая во главе с начальником отряда Тейфуком.

- Усеинов, Мустафаев, Асанов, Сефляев, всем на выход! - приказал он. Меня не назвал.

- А ты кто такой? - спросил меня полицай.

- Халилов Ибрагим из деревни Козы, - ответил я.

- Как сюда попал?

- Спросите у офицера, который вчера меня допрашивал.

- Ты, случайно, не брат учителя Абдуллы? - спросил он.

- Да, я брат не только Абдуллы, но и Меннана, - ответил я, надеясь, что произношу пароль. Но вспомнил, что пароль должен звучать несколько иначе. Поняв свою оплошность, стоял в нерешительности, не зная, что мне делать: выходить со всеми или нет. Полицай призадумался и сказал:

- Ты оставайся, тебя в списках нет. Этих ведут на расстрел.

- А мне что делать?

- Я оставлю дверь незапертой, немедленно уходи отсюда, - сказал Тейфук и после того как вывел четырех обреченных, прикрыл дверь и ушел. Я стоял за дверью, прислушиваясь к звукам на улице. Но было тихо. Я продолжал стоять на месте. А вдруг это провокация? Вдруг меня застрелят при попытке бегства из подвала. Это были мучительные минуты, но я все же решился на побег. Я тихо открыл дверь и вышел на улицу. После темного подвала глаза не могли привыкнуть к дневному свету. Убедившись, что мне ничто не угрожает, я быстро пошел в сторону леса. Я был в очень трудной ситуации. Возвращаться в лес и искать партизан я не мог, потому что был направлен Османовым в деревню, а возвращаться домой было опасно, так как опять могли арестовать и расстрелять уже за побег. Я просидел до вечера в лесу, обдумывая возможные варианты дальнейших действий. В конце концов решил дождаться темноты и пойти к Тейфуку, чтобы узнать, насколько опасно мне возвращаться к себе домой. Когда стемнело, я разыскал дом полицая и долго стоял на улице, пытаясь определить, кто находится внутри. Из дома вышла молодая женщина, и я у нее спросил:

- Дочка, скажите, здесь живет Тейфук?

- Да, дядя, - ответила та, подозрительно осматривая меня.

- Можно его позвать?

- Сейчас я ему скажу, - ответила она.

Через минуту сам Тейфук, мой спаситель, показался на улице и стал оглядываться по сторонам. Увидев меня, сказал:

- А это вы, брат учителя. Заходите в дом.

- Нет, спасибо, я пришел поблагодарить вас за то, что дали мне возможность уйти. Я не знаю, как теперь мне быть. Если пойду домой, то меня могут опять арестовать.

- Идите домой и всем говорите, что немцы вас отпустили, потому что вы ушли от партизан. Сегодня я подслушал разговор двух офицеров, перед тем как вести этих несчастных на расстрел. Они думали, что я не понимаю, о чем они говорят, но я немного знаю немецкий язык и из разговора понял, что вас оставили в живых лишь потому, что вы добровольно ушли из партизанского отряда, а в 1935 году были исключены из партии за связь с Парижем. Так рассказывал офицер в очках другому, который был старше по чину и прибыл специально, чтобы присутствовать при казни партизан.

- Да, на допросе именно об этом шла речь.

- Очкастый сказал: "Пусть все видят, что партизан, которые сложили оружие и вернулись домой, мы не расстреливаем. Чем больше их уйдет из леса, тем лучше для нас".

- Скажи, Тейфук, неужели всех четверых расстреляли?

- Да, по приказу приезжего офицера. Недалеко от винзавода. Собрали жителей деревни. Решили показать им, как они относятся к партизанам и тем, кто их поддерживает. Всех четверых построили в ряд. Двое поддерживали Эмирасана, так как он был слишком измучен и не мог самостоятельно держаться на ногах. К ним подошел очкарик, и сказал:

- Кто хочет жить и служить великой Германии, выходить вперед и расстреляйть партизан! - Никто не шевельнулся. Все стояли, отсчитывая последние минуты жизни. Неожиданно Мустафаев, из деревни Айсерез, вышел вперед и сказал:

- Дайте автомат, я хочу стрелять!

Офицер распорядился дать ему автомат. Не успел Мустафаев взять в руки автомат, как тут же попытался открыть огонь по этому самому очкарику. В это время раздались автоматные очереди. Стреляли солдаты. Убили всех, в том числе и Мустафаева.

- Тейфук, почему ты все-таки решил меня освободить?

- Во-первых, вы брат моего учителя Абдуллы, во-вторых, хотя я и полицай, у меня есть сердце.

- А с тебя не спросят за мой побег?

- Думаю, что нет. Если бы вы их интересовали, они бы не убрали часового у дверей подвала. Так как там никого не оставили, я решил, что вы их больше не интересуете.

- Значит, мне можно идти домой?

- Думаю, что да.

Таким образом, Ибрагим, едва веря тому, что чудом спасся, вернулся домой и всем говорил, что его гестапо отпустило. Он отдал должное уму командира партизанского отряда, который верно рассчитал: факт исключения из партии действительно сыграл ему на руку. Немного успокоившись, Ибрагим приступил к работе по сбору информации о противнике, как было приказано командиром.

Глава 11

- Владимир Васильвич, я немного отвлекся от основного своего рассказа о себе, чтобы вы лучше представляли, какая была атмосфера в Крыму, какое сопротивление оказывали фашистам?

Так вот моя встреча в лесу с дядей случилась до его ареста, тогда он еще не знал, как сложится его судьба. Он тогда проводил меня немного и все время напутствовал: "Будь осторожен, не бери в руки подозрительные предметы. Они могут взорваться. Иди прямо к бабушке, никуда не заходи, не отвлекайся от дороги".

Распрощавшись с ним, я торопливо зашагал по дороге, ведущей к деревне Отузы. На вершинах гор уже лежал снег, и было холодно. Одет я был по-летнему, и, чтобы согреться, почти всю дорогу бежал. Это спасало от холода, но очень скоро я устал и перешел на быстрый шаг. К вечеру, усталый и голодный, я постучал в дверь своих родных. Послышался голос бабушки: "Кто там?". Я назвал свое имя и почему-то заплакал. Бабушка, увидев меня, чуть не упала в обморок. Она не верила своим глазам: ее любимый внук стоит перед ней живой и невредимый, сам добрался до нее в такое смутное время. Меня согрели, одели в теплое, накормили и уложили спать. И все время почему-то бабушка и тетя плакали. Я не знаю, были ли это слезы радости или они просто оплакивали мою судьбу. Спал я долго, и бабушка часто щупала мой лоб, боясь, что я мог простудиться. Я был вполне здоров и, когда проснулся, почувствовал себя вновь счастливым, среди любящих меня людей.

Теперь они перестали беспокоиться обо мне, как раньше, когда я был от них далеко. Теперь я был у них перед глазами и все радости и горести переносил вместе с ними.

В эти дни немцы оккупировали почти весь Крым и только один Севастополь не сдавался. Через деревню проходили немецкие и румынские части в сторону Севастополя. Это были тяжелые дни. Люди не знали, что ждет их впереди. Все в страхе ждали следующего дня. Людей арестовывали, куда-то увозили, расстреливали. Из деревни Козы нам сообщили, что бывший дом Сеита, который был отнят у него в период раскулачивания, сейчас пустует.

- Тотай, не лучше ли нам перебраться в Козы, здесь нам с двумя детьми будет тяжело, дочка, - сказала бабушка, обращаясь к тете.

- Мама, я с тобой согласна, но как это сделать? И почему ты считаешь, что там нам будет легче?

- Мы попросим кого-нибудь, у кого есть лошадь и телега, перевезти наши вещи, а что касается трудностей, то сейчас везде трудно, но там живут наши родственники, если что, они нам помогут.

- Да у них у самих полно детей. Почти всех мужчин позабирали.

- Конечно, и им нелегко, но когда все вместе, легче преодолевать трудности.

- Хорошо, мама, я попрошу дядю Гафара, чтобы он помог нам с переездом, - согласилась тетя.

Я был рад решению взрослых переехать в другую деревню, так как меня всегда влекли новые места, новые друзья и приключения. Через месяц мы перебрались в деревню Козы и, поселились в центре деревни, в большом двухэтажном доме Сеита, где было много

комнат.

В деревне Козы, как и во многих деревнях южного берега Крыма, в основном занимались выращиванием винограда и фруктов. Поэтому жители этих районов первыми стали испытывать затруднения с продовольствием. Это были самые тяжелые годы, которые когда-либо приходилось переживать жителям этой маленькой горной деревушки. Оккупация длилась около двух с половиной лет, и за эти годы народ настрадался так, что был уже на пределе своих возможностей. Были арестованы и расстреляны двадцать шесть человек. Несколько подорвались на минах, расставленных на подступах к деревне. Надо было как-то выживать в этих условиях, и люди приспосабливались к ним. Во многих домах неведомо откуда появились зернодробилки - ручные мельницы или "дигирмены", как называли их сельчане. Эти "дигирмены" верно служили людям: кукурузу, пшеницу или ячмень они превращали в крупу или муку. Хотя получить муку, вращая два плоских камня диаметром чуть больше сковородки с отверстием посередине, куда засыпалось зерно, было и не легко, но все же это было спасение от голода, и люди охотно пользовались этим изобретением далеких предков. Сложнее всего было раздобыть зерно. Так как все плодородные земли были заняты виноградниками и садами, то приходилось менять виноград или вино на продукты в степных районах Крыма. Немецкой комендатурой в деревне был установлен строжайший порядок. Выезжать или уходить из деревни можно было только с разрешения коменданта обер-лейтенанта Отто Кригера, у которого в подчинении была рота солдат. Они со стороны леса и моря охраняли деревню. Со стороны леса они опасались партизан, а со стороны моря - повторения высадки десанта наших войск. Тот десант наших войск с моря, который был высажен зимой в Судаке, очевидно имел стратегическое значение, чтобы немецкое командование постоянно держало в Крыму определенный контингент войск. Они ежедневно вели наблюдение за морем, демонстрируя, что в деревне имеются войска, хотя прекрасно понимали, что в случае нападения с моря они не смогут удержать деревню. Другой пост у них был у развилки дорог, в местечке, называемом "Будкой". У этого поста у каждого, кто проходил или проезжал, требовали "аусвайс" разрешение коменданта на выезд из деревни. Кроме немцев, в деревне постоянно находились и румынские солдаты, которые по приказу своего вождя Антонеску должны были идти в бой, не зная, за что и за кого. Видно было, что они недолюбливали немцев и неохотно несли свою нелегкую службу. Вечерами они часто пели грустные песни о своей "Романии", о своих красавицах, которые ждали их дома. Они ненавидели своих союзников, но высказывать свои мысли вслух боялись. Однажды разразился настоящий скандал между немцами и румынами. На окраине деревни у румын была установлена зенитная артиллерия, и, когда над деревней низко пролетели немецкие самолеты, то эта артиллерия открыла по ним огонь. Неизвестно почему: то ли солдаты не опознали самолеты, то ли назло стали стрелять. Надо было видеть немецкого коменданта, его ярость, когда он наблюдал, как это все происходило. Этот случай еще больше усугубил отношения между союзниками. Солдат, который стрелял, был жестоко наказан, хотя он и промахнулся и не причинил вреда самолетам. Румыны в душе были на стороне несчастного солдата.

Вскоре эту часть убрали из деревни, а на смену прислали новую. Вновь прибывших, было намного больше, и они были расквартированы во многих домах деревни. Несколько солдат поселилось и в нашем доме, так как весь второй этаж бывшего дома Сеита пустовал. Бабушка была страшно недовольна. Она, не переставая, посылала проклятия в их адрес. Доставалось от нее и Гитлеру с Антонеску. Но ее никто не слушал. Не обращая внимания на ее бесконечную ругань, квартиранты спокойно выходили по ночам на промысел - грабить окрестные сады и виноградники.

Вскоре жители деревни поняли, что с прибытием новой румынской части кончилась их беспечная жизнь. В татарской деревне издревле не запирались двери на замок, и привычка эта теперь дорого обходилась доверчивым людям. Каждую ночь кого-нибудь обворовывали, притом так искусно, что старожилы поражались ловкости и хитрости румынских солдат. Особую любовь посланцы Антонеску питались к курам. За две недели жители лишились почти всех своих пернатых кормильцев. Бабушка каждое утро пересчитывала наших кур, боясь лишиться последнего источника питания. Она буквально не сводила с них глаз.

Рядом с нами жил больной дедушка Решит. Он был очень образованным человеком, когда-то учился в Бахчисарайском медресе, затем в Стамбуле и многие годы учил детей в нашей деревне. Он и моего отца обучал. Год назад он похоронил жену и теперь со своей невесткой Эсма и внучкой Гульнар влачил жалкое существование. Он уже почти не надеялся, что сын при его жизни вернется с фронта и он вновь увидит невестку и внучку радостными и счастливыми. С каждым годом ему все тяжелее было передвигаться и тем более, что либо делать. Особенно сильно подкосила его смерть жены. Он часто сидел задумчивый, очевидно, размышляя о превратностях судьбы, и благодарил Аллаха за то, что старость его согрета заботами невестки. Эсма действительно была примером для многих невесток. Всю заботу о старике она взяла на себя и ухаживала за ним так, чтобы потом, когда муж вернется с фронта, не стыдно было смотреть ему в глаза.

Я любил ходить к ним в гости. Они были очень приветливы и старик всегда рассказывал мне что-нибудь интересное.

- Эсма, у нас гость, пришел наш Энвер. Проходи, сынок, садись, - говорил дедушка Решит, когда я приходил к ним.

Он встречал меня как взрослого, и это мне очень льстило. Я чинно усаживался напротив старика, и он часами рассказывал мне эпизоды из истории Крыма. Впервые от него я узнал, что Крымский полуостров является древнейшим обиталищем человека, что на этой земле очень часто проливалась кровь. Одни завоеватели вытесняли других. И так век за веком. Я поражался памяти старика. Он перечислял всех пришельцев на крымскую землю. Но самым древним народом, живших здесь до всех остальных, были тавры - говорил он. "Тавр" происходит от слова "тав", что значит гора, и народ назывался тавры - горцы. Кроме них, в Крыму жили еще и кимирийцы - в степной части Крыма. Это название происходит от слова "кым-ери" - степи.

- Я, по-вашему, не татарин, а тавр! - возмущался я.

- Нет, теперь ты татарин, но твой род, твои предки были раньше таврами, они промышляли охотой в лесах и разводили скот.

- А почему теперь их нет в деревне, - недоумевал я.

- На протяжении многих веков этот народ смешивался с другими народами, которые завоевывали Крым, и постепенно исчез.

- Значит, мой дальний предок был тавром?

- Судя по твоим волосам и глазам это так, - объяснял он мне факты далекой истории.

- Дедушка, почему у тебя голубые глаза, а у меня черные? - поинтересовался я.

Он усмехнулся такому неожиданному вопросу и стал рассказывать историю о том, что когда-то в Крым вторглись иноземцы, их называли готами. Они пришли в степные районы Крыма из далеких берегов Балтийского моря. Все они были голубоглазые блондины. Но вскоре их потеснили другие пришельцы, и они отступили в горную часть Крыма, а здесь, где мы сейчас живем, обитали древние тавры, черноглазые, с правильными чертами лица. Все, кто завоевывал Крым, смешивались с таврами, и постепенно образовался новый тип крымчан: у них был разный цвет глаз и волос.

Дедушка Решит, кроме того, что расширял мой кругозор, приучал меня к труду, прививал уважение к старшим, особенно к бабушке и тете. Однажды он предложил мне поохотиться на перепелок. Под его руководством я изготовил большой сачок из палки двухметровой длины и закрепленного на ее конце обруча из толстой проволоки, на который была наброшена рыбачья сеть.

Я никак не мог предполагать, что это орудие поможет нам в борьбе за выживание. Вся проблема была в том, чтобы поймать момент, когда прилетают перепелки. Старик рассказывал, что постоянно они здесь не живут, а при перелете в дальние края весной и осенью делают остановки для отдыха перед перелетом или после перелета через Черное море.

- Как правило, они приземляются у нас, когда пасмурная погода. Вот тогда и выходи на охоту, - учил меня сосед, - но знай, что их не просто поймать, надо знать их повадки. Обычно они сидят в степи под полынью и стараются не выдавать себя, тем более что оперение у них такое, что обнаружить их трудно. Можно пройти мимо и не заметить. Но у тебя глаза зоркие, молодые, смотри в оба. Как только заметишь, что полынь несколько другого цвета, имей ввиду: там притаилась перепелка. Осторожно подберись к ней и накрой сачком.

Я очень старался освоить эту премудрость, но первый день охоты выдался неудачным. Мне было стыдно перед стариком и бабушкой, которые подшучивали надо мной, называя меня "охотником". Я знал, что мой дед был известным охотником, но не подозревал, что он дружил с нашим соседом, который так же, как и дед, любил охоту. Когда на третий день я пришел домой с двумя пойманными перепелками, старик позвал меня к себе и сказал:

- Вот теперь я вижу, что ты можешь стать хорошим охотником. Теперь твой глаз отличает полынь от перепелки.

- Видеть-то я вижу, но когда подкрадываюсь, они улетают, - оправдывался я.

- Я не сказал тебе об одной тонкости. Надо издали присмотреться, где у птицы клюв, и подходить именно с этой стороны. Если приблизишься со стороны хвоста, она улетит. Это главное при охоте на перепелок с сачком. А теперь о главном. Я хочу подарить тебе свою собаку - Дюльбер. Это охотничья собака. Она сама будет указывать, где сидит перепелка; сядет на каком-то расстоянии от птицы и будет смотреть на нее до тех пор, пока ты не накроешь ее своим сачком. Но знай, что собака эта породистая, она ведет свою родословную от охотничьей собаки, которая была еще у твоего деда. Она любит и знает свое дело. Не обижай ее и заботься о ней. Я надеюсь, ты подружишься с ней.

Я не знал, как благодарить соседа за такой подарок. Утром, едва рассвело, я уже со своим четвероногим другом был в пути. Этот день запомнился мне на всю жизнь. Дюльбер была действительно отлично натренированной собакой. Не успел я оказаться на краю большой поляны, как Дюльбер села у куста полыни и продолжала сидеть, уставившись на него. Когда, я сообразил, что она указывает мне место, где сидит перепелка, то быстро приблизился и накрыл куст сачком - сделал все так, как объяснял старик Решит. Перепелка оказалась под сеткой. Я так обрадовался, что запрыгал на месте, а собака тем временем присела уже у другого куста. Я бегом побежал в том направлении, но, видимо, поднял шум, и перепелка вспорхнула и улетела. Я был раздосадован, но больше меня была обижена собака, она скулила и укоризненно смотрела на меня. Мне было стыдно перед ней. Я стал ее успокаивать и пообещал, что в следующий раз буду аккуратней. Погладил ее, и мы пошли дальше "работать". В тот день я поймал двадцать перепелок, а пять улетели из-за моей неопытности. Вечером, когда я, усталый и радостный, вернулся домой, то первым делом зашел к дедушке Решиту похвастаться богатым уловом. Он внимательно выслушал меня и сказал, что для начала совсем неплохо. "Ты не обманул моих ожиданий и ожиданий собаки. Теперь она в надежных руках и при деле". Половину добычи я хотел отдать ему, но он категорически воспротивился, ссылаясь на то, что ему вредно это есть. Я все же уговорил невестку Эсма взять несколько перепелок, чтобы покормить свою дочь Гульнар. Дни мои теперь были заполнены охотой, и мы с Дюльбер были счастливы. Собака, которая соскучилась по своему любимому делу, быстро привязалась ко мне. При каждой возможности она старалась лизнуть меня в лицо, показывая свою любовь и преданность. И любовь наша была взаимной. В эти трудные годы она была мне самым преданным другом и помощником.

Однажды в ясный солнечный день, как обычно, мы с Дюльбер шли недалеко от моря по большой поляне, сплошь покрытой полынью. Охота в этот день была неудачной, так как перепелки, воспользовавшись хорошей погодой, улетели. Вдруг со стороны моря появился самолет. Он низко пролетел над нами и стал кружить над поляной. Я испугался, думая, что это немецкий самолет. Но когда на крыльях разглядел звездочки, то понял, что это наш "кукурузник", такой же, какой я в начале войны видел в Судаке. Самолет сделал один круг и сбросил листовки, а когда пролетал над нами, что-то черное полетело вниз. Я попытался разглядеть лицо пилота, и мне показалось, что это была девушка. Она что-то кричала и махала рукой, показывая на то, что упало. Я испугался и лег на землю, думая, что она сбросила бомбу. Но бомба долго не взрывалась, и я из любопытства медленно пошел посмотреть на эту бомбу. Вся поляна была усыпана листками, на которых были написаны непонятные мне слова, причем незнакомым шрифтом. Я набил этими листовками противогазную сумку, чтобы отдать бабушке. Она была заядлой курильщицей и вечно страдала из-за отсутствия бумаги для самокруток. Эта бумага, на мой взгляд, годилась для подобной цели. Через некоторое время я нашел и "бомбу". Это была такая же противогазная сумка, в которой лежало нечто для меня загадочное. Я очень боялся дотронуться до сумки, помня ежедневные предупреждения бабушки о том, чтобы я не дотрагивался до подозрительных предметов, которых в те годы валялось повсюду видимо-невидимо. Несколько дней назад в деревне погибли два мальчика, которые нашли гранату и решили посмотреть, что там внутри. Я долго колебался, прежде чем подойти к этой сумке, но любопытство взяло вверх, и я, не поднимая сумки, открыл ее и заглянул внутрь. О, великий Аллах, в сумке было две банки тушенки. Эта "бомба" - подарок моей небесной покровительницы - так обрадовала меня, что страх, испытанный несколько минут назад, улетучился, и я бойко зашагал домой. Бабушка первая заметила, что я в этот день пришел особенно возбужденный и радостный.

- Что, много сегодня наловил? Ты так хитро улыбаешься, можно подумать, что сегодня ты поймал, что-то поинтереснее. Твой дед был такой же. Если что-нибудь принесет необычное, то улыбался так же, как ты сейчас.

- Нет, бабушка, я просто очень рад, что надолго обеспечил тебя бумагой для курева. Теперь будешь курить столько, сколько тебе захочется.

Она заглянула в мою сумку и, увидев вторую сумку, спросила:

- А это что за сумка? Где взял? Я же тебя предупреждала, чтобы не трогал ничего постороннего.

- Это мне подарила неизвестная девушка, которая прилетела на самолете со стороны моря.

Конечно, бабушка не поверила, но, увидев банки, перестала меня ругать, и, взяв их в руки, сказала: "Аллах видит все и помогает сиротам".

Она взяла листок бумаги, тщательно размяла его, оторвала кусочек, скрутила сигарету и тут же задымила. По выражению ее лица можно было судить, что бумага прошла испытание и пригодна для курева. Надо сказать, что с листовками, которые я принес в дом, связаны интересные события в нашей семье.

Как-то бабушка, оторвав от листовки кусочек закрутила цигарку. К ней подошел румынский солдат, который жил вместе с другими солдатами на втором этаже нашего дома. Он попросил у нее бумагу, которой она только что воспользовалась. Он довольно долго изучал листовку. Потом попросил дать ему другую - целую, так как у этой угол был оторван. Бабушка не поняла, что он хочет, и позвала меня.

- Энвер, он что-то просит: закурить или что-то другое? Спроси у него. Я не понимаю.

- Что тебе надо? - спросил я его по-русски.

Он показал на бумагу. Бабушка, заподозрив неладное, стала объяснять, что консервы и бумагу прислали наши самолетом, чтобы было что курить, а детям что кушать. Солдат не понял ее пояснений и вновь жестом показал на листовку. Я принес ему целую листовку. Он, оглядываясь по сторонам, спрятал ее в карман и дал понять, что это очень хорошая бумага. Мы с бабушкой так ничего и не поняли, и каждый стал заниматься своим делом.

Через некоторое время с такой же просьбой обратился другой солдат. Бабушка была недовольна, она заявила, что не намерена раздавать то, что ей самой нужно для курения. Солдат ушел без бумаги, но вскоре вернулся с пачкой папирос, предлагая обмен.

- Энвер, что за бумагу ты принес, сынок? Он даже папиросы за нее отдает!

Как потом удалось выяснить, листовки эти предназначались именно для румынских солдат и, что самое главное, она служила пропуском для сдачи в плен. Предъявителю этой листовки при сдаче в плен гарантировалась жизнь. Через несколько дней у нашего дома постоянно кружились румынские солдаты, по одному они заходили в дом, и буквально умоляли дать им "пропуск". Бабушке это понравилось, так как в обмен на листовки она получала кусочек мыла или несколько кусков сахара. Иногда, видя, что солдату нечего предложить взамен и он опечален, отдавала листовку просто так, из милосердия, не требуя ничего. Бабушка даже не представляла, какому риску подвергала она нас всех, если бы случайно это было раскрыто.

Через несколько дней все листовки были розданы, и я вынужден был еще раз сходить на эту поляну, чтобы собрать их остатки.

К счастью, нас никто не выдал, и бабушка была довольна, что у нее какое-то количество листовок еще осталось. Румыны как-то повеселели, стали вечерами распевать песни и после этого куда-то уходили.

- Энвер, ты не знаешь, куда они ходят? Наверное, опять кого-то грабить.

Когда темнело, я выходил во двор, дожидаясь возвращения солдат. Спустя несколько дней я увидел, как они приволокли дубовую бочку из-под вина, а потом гурьбой опять ушли.

- Они принесли большую бочку, - доложил я бабушке.

- Нетрудно догадаться, что они решили "помочь" нам собирать урожай винограда и приготовить себе вино, - заключила бабушка.

И оказалась права. Вскоре появились шестеро солдат, перекинув через плечо, они несли тяжелые свернутые плащ-палатки, набитые виноградом, собранным в садах деревни. Они почти всю ночь работали, пока вручную не выжали сок из ворованного винограда и не заполнили им эту огромную бочку. Бабушка взирала на это довольно равнодушно.

- Не они, так немцы заберут наш урожай, еще и работать заставят, как в прошлом году. Так пусть лучше румыны поработают, нам меньше работы останется, - рассуждала она.

И все-таки она не выдержала: поднялась на второй этаж и начала отчитывать солдат за ночные разбойные набеги на виноградники. Те только улыбались в ответ и просили не жаловаться их офицеру. Бабушка, разумеется, и не думала доносить на них, просто не могла не высказать своего возмущения. А вскоре эта румынская часть спешно покинула деревню и бочка с вином, уже изрядно опустошенная солдатами, осталась нам как трофей.

- Они не дали виноградному соку как следует перебродить и сделаться вином, чувствовали, наверно, что не смогут воспользоваться и торопились. Пусть хоть оставшаяся часть перебродит как следует. А потом мы проверим, что за вино получилось из ворованного винограда, - говорила бабушка после ухода непрошеных "квартирантов".

- Да, нелегко вам было во время оккупации. Но, судя по вашим рассказам, вы испытывали трудности в основном из-за недостатка питания.

- Это, конечно, усложняло нашу жизнь, но главное было не в том. Были и более сложные проблемы.

- Какие?

- Аресты, расстрелы, угоны в Германию и так далее.

- За что арестовывали?

- В основном арестовывали всех тех, кто до войны занимал видные посты и по какой-либо причине не был призван на фронт, и коммунистов, которых, как правило, расстреливали. Я расскажу вам один случай о том, как арестовали моих сверстников. Я уже говорил, что когда жил в Судаке, мы с другом обрезали телефонный провод, так что небольшой опыт в этом деле у меня был. В те дни в деревню пришла весть, что под Перекопом погиб мой двоюродный брат Халиль. Его младший брат Мустафа, который на год был старше меня, все время думал, как отомстить фашистам за своего брата. Я вспомнил случай с проводом и рассказал ему об этом. Ему это понравилось, и он предложил мне обрезать кабель, по которому осуществлялась связь немецкого командования с мысом Меганом, где находилась часть, следившая за морем. Мустафа был смелым и решительным пареньком и поэтому решил приступить к делу немедленно. Он предложил поджечь этот кабель. Когда мы попытались это сделать на окраине деревни, у нас ничего не получилось - кабель горел очень плохо. Тогда он предложил обрубить его топором, так как кабель был толстым и ножом его было не перерезать. Вечером, вооружившись топориком, мы отправились в сторону Меганома, подальше от деревни, чтобы не навлечь беду на жителей, отвести от них подозрения. Когда стемнело, Мустафа взял из моих рук топорик и сказал: "Поклянись, что не выдашь эту тайну ни при каких пытках!" Я не ожидал этого и немного растерялся, но поскольку действительно горел желанием мстить фашистам, тожественно сказал: "Клянусь!"

- И я клянусь! Пусть хоть расстреляют!

После этого он облюбовал балку, вдоль которой был проложен кабель, и сказал:

- Обрубим здесь и по балке побежим в сторону деревни Ток-лук, там где-нибудь спрячем топорик и пойдем домой.

Так мы и сделали. Двумя ударами он разрубил кабель и мы побежали прочь. Примерно через километр спрятали топор и вышли на дорогу. Когда мы возвращались домой, нам повстречался мальчик нашего возраста из деревни Токлук, который гнал двух баранов.

- Мустафа, ты откуда идешь? - поинтересовался он, узнав моего друга.

- Мы ищем корову, не видел случайно? - спросил Мустафа.

- Нет, - ответил тот, и мы пошли каждый своей дорогой. Но эта встреча для Мустафы оказалась роковой. Наутро этого

мальчика арестовало гестапо, его подозревали в том, в чем были повинны мы. Поскольку следы, которые остались, были детскими, гестаповцы схватили первого попавшегося ребенка. Его стали допрашивать и жестоко избивать. Он признался, что ночью видел двух мальчиков из деревни Козы, которые попались ему на пути.

- Кто такие? Имена, фамилии! - допытывался гестаповец.

- Абильвапов Мустафа, - сообщил он, боясь новых побоев.

- А второй? - допытывался тот.

- Я его не знаю, - чистосердечно признался мальчик, так как он действительно видел меня впервые. Я очень редко бывал в той деревне, поэтому он меня и вправду не знал.

Последовал очередной удар в лицо. Мальчик упал и долго лежал без сознания. Когда пришел в себя, гестаповец, дымя папиросой, ухмыляясь спросил:

- Теперь вспомнил, кто был вторым?

- Аблякимов Билял, - еле выговорил тот, назвав фамилию, которая пришла ему в голову в тот момент.

Таким образом, ни в чем не замешанный Билял и главный виновник Мустафа в один день были арестованы гестапо и доставлены в Судак. Там их долго допрашивали, спрашивая почему обрезали кабель и кто их заставил это сделать, пытали, и ничего не добившись, отправили в Симферополь. В Симферополе их держали в тюрьме, периодически допрашивая и избивая. Они чудом остались живы, и однажды, оборванные и голодные, еле живые, вернулись вечером домой.

Мустафа после возвращения говорил мне:

- Хорошо, что не тебя схватили, а Виляла. Мне было легко врать и все отрицать. Билял был тут ни при чем, его ответы помогли и мне выпутаться, так как в тот вечер мы с Билялом были в разных местах.

После этих событий мой дядя Ибрагим предложил зайти к нему поговорить. Когда я пришел к нему, то он попросил своих детей и жену оставить нас двоих.

- Ты знаешь, кем я довожусь тебе? - спросил он почти

шепотом.

- Знаю, ты - брат моего отца, мой дядя - ответил я вполголоса.

- Правильно, но твой отец сейчас на фронте, поэтому ты должен считаться со мной и слушать мои советы. Люди видели, как вы с Мустафой шли в сторону Меганома, скажи, это дело ваших рук?

- Какое дело? - с отсутствующим видом спросил я.

- С кабелем, который топором разрубили в балке.

- Не знаю я никакой балки и кабеля, - соврал я.

- Ладно, не буду тебя допрашивать, как в гестапо, но послушай моего совета. Ничего не делай, не посоветовавшись со мной. Никому не доверяйся и будь осторожен во всем. Ты должен остаться живым и невредимым, пока с фронта не вернется твой отец. Понял меня?

- Да, понял, - ответил я, и на этом разговор наш был окончен. После этой встречи я часто заходил к дяде, так как почувствовал с его стороны заботу обо мне. Однажды, я увидел у него в мастерской несколько человек, которые оживленно о чем-то говорили, но, заметив меня, умолкли и сделали вид, что рассматривают колесо телеги, которое изготовил дядя. Меня это удивило, и я стал присматриваться к поведению дяди Ибрагима. Я все больше и больше убеждался, что он занимается чем-то странным. Как-то увидел я у него на столе несколько листов чистой бумаги, а через день у фонтана, куда люди приходили брать воду, была приклеена листовка, приготовленная из такой же бумаги. Жителей деревни поздравляли с Первомаем, а также сообщали сводки информбюро. Я догадался, что это дядиных рук дело, но никому ничего не сказал и решил проверить свою догадку.

- Вы видели листовку у фонтана? - спросил я, придя к дяде в мастерскую.

- Нет, а что? - спросил он с любопытством.

- Там фашисты поздравляют нас с праздником Первомая, - сказал я.

- Почему фашисты? Разве там написано, что это именно они поздравляют?

- Нет, не написано.

- Ну, ты же понимаешь, что они не могут поздравлять нас с этим праздником.

- А кто же мог это сделать?

- Честные люди, которые любят свою Родину.

- Значит, я тоже могу что-нибудь написать и повесить куда-нибудь?

- Нет, тебе нельзя, я уже говорил: не лезь в эти дела. Тебе я запрещаю заниматься этим!

- Ну ладно, я все понял. Вам, взрослым, все можно, а нам нельзя.

- Что ты понял? А ну выкладывай, что ты имеешь в виду? - всполошился он.

- Я вчера эту бумажку видел у тебя на столе. А теперь ее нет, потому что она приклеена у фонтана, - парировал я. От неожиданности дядя сел на стул, который стоял рядом.

- Что за чушь ты несешь, какая еще бумага? - возмутился он, так и сверля меня глазами.

- Мне так показалось. Может другая бумажка на столе лежала, - принялся я успокаивать дядю, видя, что он не на шутку взволнован.

- Не болтай лишнего. Ты же прекрасно знаешь, что за такие листовки могут расстрелять. - После этого дядя стал осторожнее и при моем появлении закрывал мастерскую и не пускал меня туда.

Опасения его были напрасны, так как к этому времени я уже кое-что понимал и умел держать язык за зубами. Прошло какое-то время, и дядя сам подозвал меня и спросил:

- Ты знаешь, что у ваших соседей поселился очень важный немецкий офицер?

- Конечно, знаю. Они живут у нас во дворе. Он генерал. Ему сам Гитлер разрешил перед отправкой на Сталинградский фронт десять дней отдохнуть у нас в деревне, у моря и гор.

- Откуда ты все это знаешь? - спросил дядя, не доверяя моим

сведениям.

Мне рассказала внучка соседа. Ей скоро будет шесть лет.

- А она откуда узнала?

- Говорит, что сам генерал рассказывал ее маме, тете Наде.

- Ты помнишь, когда он приехал?

- Да, три дня назад.

- Хорошо, никому не рассказывай о нашем разговоре и вообще о наших встречах. И еще: узнай подробнее обо всем, что касается этого генерала.

- Я знаю, что у него днем и ночью стоит охрана, он каждый день скачет на лошади вдоль берега моря, - поделился я своими наблюдениями.

- Пожалуй, этого достаточно. Я тебя очень прошу, не пытайся узнать больше, чем ты уже мне рассказал.

- Ладно, я без твоего разрешения не буду ни у кого ничего спрашивать.

- Вот и договорились. Кстати, ты недавно ходил в лес за дровами, там, на перекрестке у будки, по-прежнему стоит пост? - спросил он.

- Да. Они обыскивают всех, кто идет в сторону леса. У меня в прошлый раз проверяли противогазную сумку, куда я кладу кусочек хлеба, который бабушка дает с собой в лес. И карманы тоже выворачивают.

- Понятно. Когда ты пойдешь в следующий раз за дровами?

- Не знаю. Когда бабушка скажет, тогда и пойду.

- А куда ты обычно ходишь в лес?

- Я люблю ходить к перевалу "Орбаш", там много сухих дров, и дорога мне нравится.

- Когда надумаешь идти в лес, приходи ко мне, я дам свою тележку, - сказал дядя, явно заинтересовывая меня своей тележкой. Тележка у него была четырехколесной, очень легкой, он ее сделал сам, и мне очень нравилось привозить на ней дрова. Но дядя давал мне ее редко, боясь, что я ее сломаю.

- Хорошо, договорились, я обязательно приду за тележкой, -сказал я и пошел к себе домой. Меня все время не покидала мысль, почему дядя неожиданно предложил тележку?

Не найдя ответа, я, вернувшись домой, стал убеждать бабушку, что уже пора идти в лес за дровами. Через два дня бабушка разрешила. Когда я пришел к дяде, то тележка уже ждала меня во дворе, и я с радостью покатил ее в лес.

Я благополучно миновал румынский пост у "Будки". Румынский солдат, что-то говоря на своем языке, осмотрел содержимое моей сумки, где лежал кусок кукурузной лепешки, даже карманы выворачивать не стал и разрешил идти в лес. Таким образом, я благополучно добрался до перевала "Орбаш", и, оставив на обочине дороги тележку, пошел в лес рубить сухие сучья. Когда я слегка углубился в лес, то заметил вдали двух человек, одетых в штатское, но почему-то оба были вооружены. Я спрятался за кустами и стал наблюдать за ними. Они подошли к моей тележке и стали с ней что-то делать. Я подумал, что они хотят ее украсть и хотел было крикнуть, но понял, что это бесполезно, так как здесь, в лесу, некому прийти на помощь, а их двое, и оба вооружены. Поэтому, притаившись стал наблюдать за ними. Один из них извлек из ручки моей тележки листок бумаги и стал читать. После этого оглянулся по сторонам и положил листок в карман. Другой тоже все время озирался по сторонам, держа автомат наготове. Они о чем-то переговорили, и первый в ручку моей тележки сунул другую бумажку. Я не понимал, что они там делают, однако похоже было, что в их намерения не входило похищение тележки. Через минуту они исчезли, так же незаметно, как и появились. Меня разбирало любопытство, и я медленно, тоже оглядываясь, спустился к тележке. Внешне было все, как прежде, ничего не изменилось, тележка как стояла на обочине, так и стояла. Я принялся внимательно обследовать ручку тележки, из которой недавно на моих глазах извлекли какую-то бумагу и засунули другую. Наконец, на самом конце ручки я обнаружил трещину. В ручку тележки был встроен пенал, видимо, изготовленный дядей. Вот теперь до меня дошло, почему он сам предложил мне тележку. Она у него была приспособлена под почтовый ящик для связи с партизанами, а я был у них почтальоном. Но почему дядя не сказал мне об этом? Не доверяет? Как бы там ни было, я теперь знал, что сегодня принес в лес какую-то весть. Я быстро извлек из тайника оставленное незнакомцами письмо и прочитал: "Сообщите день отъезда". Осторожно положил ее на место и стал размышлять. Если записка предназначена дяде, то я должен был знать, что он куда-то собирается уезжать. Насколько мне было известно, дядя никуда не собирался, значит, это кто-то другой. А кто? - для двенадцатилетнего юнца это было загадкой. Ничего путного не придумав, я занялся своими дровами и благополучно вернулся домой. Когда возвращал тележку, дядя спросил: "Привез дрова, все нормально?"

- Привез, очень хорошая тележка! Спасибо, дядя, - ответил я, искренне благодарный за тележку.

- Тебя не обыскивали на развилке? - спросил он полушепотом.

- Нет, сегодня стоял добрый румынский солдат, он даже карманы не выворачивал, - сказал я, стараясь успокоить дядю.

Он быстро спрятал тележку в сарай, закрыл дверь на замок и отправил меня домой. По реакции дяди я понял, что письмо было адресовано именно ему. Но кто же должен был уехать? Этот вопрос мучил меня, и я все время думал над ним.

- Надо запастись на зиму дровами, пока в лес пускают без пропуска, - сказал я бабушке, когда вернулся домой.

- Да, сынок, хоть и тяжело тебе так часто ходить в лес, но запас не помешал бы. Зимой нам будет тепло, и мы не будем ни у кого просить дров, - рассуждала бабушка.

- Послезавтра я опять пойду, пока нет другой работы, - продолжил я начатую с бабушкой беседу.

- Если не очень устал, то сходи, только пообещай, что там, в лесу, не будешь трогать ничего, что валяется кругом, оставленное военными - ни гранаты, ни мины, ни снаряды.

- Бабушка, да там уже нет ничего, не волнуйся, обещаю, что трогать ничего не буду, - убеждал я бабушку.

Вечером я сообщил дяде, что через день опять пойду за дровами, и попросил тележку. Он с радостью согласился дать мне свое четырехколесное чудо - почту. Позже я узнал, что его радость была небеспочвенной. Он располагал сведениями о дне отъезда генерала и не знал, как сообщить это партизанам. В назначенное утро я со своим топориком и бессменной противогазной сумкой прибыл к дяде.

- Будь осторожен, сынок, скорее возвращайся, - с таким напутствием он вручил тележку. Он долго смотрел мне вслед. Я же почти бегом побежал в лес, мне не терпелось узнать, есть ли в тайнике письмо. Когда деревня осталась позади, я, оглянувшись по сторонам и не увидев ничего подозрительного, открыл крышку тайника на ручке тележки и нащупал письмо. "Есть!" - обрадовался я, и помчался к лесу. Благополучно пройдя пост на развилке дорог, я прибыл на свое излюбленное место, оставил тележку на обочине дороги и, как всегда, взяв в руки топорик пошел в лес заготавливать дрова. Немного углубившись, я спрятался, как и в первый раз, за кустом и стал ждать, когда придут за "почтой". Сидел я долго, но никого вокруг не было видно, и я уже не знал, как быть и что предпринять. Я подумал, что дядя что-то перепутал со временем. Я посидел еще немного, однако никто так и не появился. Мне не оставалось ничего другого, как начинать собирать дрова. Я прошел еще какое-то расстояние в глубь леса и неожиданно увидел сложенные кем-то сухие дрова. "Может, кто-то успел это сделать до меня", - пронеслось в голове. И вдруг метрах в десяти от меня вынырнул из чащи невысокого роста небритый человек. Он, улыбаясь, смотрел на меня, боясь спугнуть, и по-татарски спросил: "Ты за дровами пришел в лес?"

- Да, - испуганно ответил я, готовый в любую минуту дать деру.

- А за кем там следил за кустами? - вновь спросил он.

- Ни за кем не следил, - ответил я, - посмотрел, чтобы никто не стащил мою тележку.

- А что, на дороге были люди? - продолжал он.

- Нет, людей не было, это так, на всякий случай. Это не моя тележка, а моего дяди Ибрагима, он ее мне редко дает. Если утащат, мне от него достанется.

Пока мы разговаривали, он потихоньку приближался ко мне, и это меня беспокоило. Я стал от него отступать. Меня пугала его внешность: телогрейка на нем была грязная, оборванная, фуражка измятая, со сломанным козырьком, а сам очень худой и небритый. Он старался улыбаться, но улыбка была вымученной.

- Не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю. Что у тебя в сумке? - сказал он, вновь стараясь улыбнуться.

- Хлеб, - ответил я, думая, что незнакомец очень голоден и хочет отобрать у меня сумку с хлебом, которую бабушка дала мне перед уходом в лес.

- Покажи, - он подошел ко мне еще ближе. Сопротивляться было бесполезно. Я раскрыл сумку, развернул платочек и протянул хлеб. Он машинально схватил и разделил этот кусок хлеба пополам. Половину вернул мне.

108

- Не подумай, что я разбойник. Я давно не ел домашнего хлеба, - сказал он.

- Я и не думал, - соврал я.

- Вон, видишь, дрова лежат, это я заготовил. Хочешь, забирай себе.

- Они тебе не нужны? - спросил я.

- Нет - ответил он, жуя хлеб.

- А для чего тогда сложил их здесь?

- Так просто, от нечего делать. Может быть, для тебя или для кого другого.

- Значит, я могу их грузить? - спросил я, обрадовавшись, что мне не придется заготавливать дрова и я смогу побыстрее вернуться домой. Я не скрывал своей радости, незнакомец тоже улыбался, кажется, ему доставляло удовольствие сознание того, что не зря он трудился. Кому-то его дрова пригодились. Вскоре к нему подошел еще один человек, такой же обросший и оборваный, с автоматом наперевес.

- Пошли, все в порядке, - сказал вновь прибывший, и они стали отходить в глубь леса.

Я понял, что, пока я разговаривал с одним, другой забрал почту. Очевидно, они ждали меня и потом следили за мной. А когда увидели, что я сидя в кустах слежу за дорогой, это им не понравилось, поэтому они решили меня отвлечь, чтобы я не видел, как они извлекают из своего тайника почту, отправленную дядей. Когда они ушли, я быстро нагрузил тележку дровами и вернулся домой. Я никому не рассказывал о встрече с партизанами в лесу, так как боялся, что, если узнают об этом, меня могут вызвать в комендатуру, и тогда мне несдобровать. Кроме того, бабушка больше никуда не отпустит.

Прошло несколько дней до событий, которые в корне изменили жизнь в нашей деревне. Из разговоров взрослых я узнал, что генерал, поселившийся у наших соседей, уезжает на фронт и потому очень злой. С самого утра кричит на своего адъютанта. От дочки соседки стало известно, что генерал всю ночь пьянствовал, палил в окно из пистолета и соседи всю ночь не спали, боясь за свою жизнь. Это была, на мой взгляд, важная информация для дяди, и я отправился к нему. Делая вид, что пришел просто так, я не сразу приступил к разговору о генерале.

- Ну, как твои дела? - спросил он, внимательно глядя мне в глаза. Очевидно, они меня выдавали, или дядя сам о чем-то догадывался.

- Никаких дел, - ответил я.

- А зачем пришел?

- На всякий случай, предупредить тебя, говорят, генерал завтра уезжает.

- Ну-ка выкладывай, что ты там разведал, - оживился дядя.

Я подробно рассказал ему, что узнал о генерале от соседей и взрослых за последнее время.

- Значит, завтра уезжает? - переспросил дядя.

- Да, все так говорят, - подтвердил я и тут меня осенило, о ком шла речь в первом письме из леса.

- Когда он соберется уезжать, не стой поблизости, вдруг опять начнет стрелять. Лучше приходи ко мне, - заключил он. Я понял, это новое задание, я должен прийти к нему перед отъездом генерала.

- Хорошо, - согласился я.

Вечером я никак не мог заснуть, все боялся, что просплю отъезд генерала. Долго ворочался с боку на бок и все думал: а как они там, в лесу, узнают об отъезде генерала, ведь я сегодня не отвозил писем. Заснул я тревожным сном. Вопреки моим опасениям, проснулся я рано, наспех позавтракал, выскочил во двор и с самого раннего утра принялся рубить дрова, то и дело поглядывая в сторону соседских дверей. Но все было спокойно, и создавалось впечатление, что никто не собирается уезжать. Я уже потерял всякую надежду увидеть то, что ожидал с утра. Только решил закругляться с дровами, как во двор въехала легковая машина с двумя солдатами из охраны, сидевшими на заднем сидении. Я, хотя и устал, продолжил рубить дрова. Как назло, в самый ответственный момент вмешалась бабушка:

- Сынок, хватит на сегодня. Ты уже устал. Еле держишься на ногах. Завтра закончишь.

- Мне немного осталось, - ответил я, не сводя глаз с соседского дома.

- Нет, нет хватит, - не успокаивалась бабушка и подошла, чтобы отобрать у меня топор.

В это время солдаты стали выносить вещи и укладывать их в машину.

- Хорошо, уговорила, я немного отдохну, пойду погуляю, -"! сказал я и направился к дяде.

Когда я пришел к нему, то увидел еще двоих мужчин, которые оживленно о чем -то говорили. Увидев меня, они замолкли.

- Не выходите на улицу, генерал сегодня отбывает, сейчас грузят в машину с двумя охранниками его вещи. Слава Аллаху, поскорей бы оставил нашу деревню, - сказал я, спокойно, будто информация не очень меня волновала.

Трое мужчин переглянулись между собой. Дядя сдернул со стола белую скатерть и сказал:

- Энвер, пойди во двор, вон к тому месту, и как следует стряхни эту скатерть. - Я нехотя взял скатерть и пошел выполнять поручение. Долго тряс ее под пристальным взглядом дяди и все время думал: почему он заставил меня трясти эту скатерть и сам наблюдает за мной?

- Дядя, я сегодня много работал и устал, потряси сам, - сказал я и отдал ему скатерть.

В это время послышался шум, приближающейся по дороге машины.

- Хорошо, давай сюда, -вырвал он из рук скатерть и зашел в дом.

Я остался на улице, наблюдал за дорогой, по которой приближалась машина. Рядом с водителем сидел генерал, а сзади - два солдата. Не успела машина отъехать, в дверях появился дядя и спросил:

- Это была генеральская машина?

- Да, - ответил я.

- Ты уверен?

- Что я, генерала, что ли, не видел? Сидел рядом с водителем, а сзади сидели два солдата.

Дядя молча вернулся в дом и опять вышел со скатертью.

- Ты очень плохо стряхнул, придется самому потрясти, - сказал он, и, встав на то же самое место, где я только что тряс эту злосчастную скатерть, стал вновь трясти ее.

"Какой же я бестолковый", - подумал я, когда сообразил, чего это дядя так возится со скатертью. Ведь это сигнал тем, которые поджидают генерала в лесу. С гор деревня видна как на ладони, поэтому взмахи большой белой скатертью мог видеть любой человек с нормальным зрением. Дядя еще несколько раз взмахнул скатертью. Я посчитал. Это было сделано четыре раза. "Правильно, четыре человека в машине и четыре раза поднималась и опускалась скатерть", - сделал я свое умозаключение.

Не успел я вернуться домой, как из леса донеслись звуки автоматной очереди. Потом последовал взрыв, и поднялось облако дыма недалеко от перевала "Орбаш". Генерал был достойно встречен партизанами. Его хотели взять в плен, но, очевидно, это не удалось сделать и он был убит. Не знаю, сыграл ли я в этом деле какую-либо роль, не мне судить. Может, кроме группы дяди, в этом деле были задействованы и другие патриоты, но одно знаю твердо: это не прошло даром для жителей деревни. Вскоре были арестованы и расстреляны почти все коммунисты. Всех оставшихся в живых погнали под охраной в лес, чтобы вырубить вдоль дороги деревья и кустарники, где могли прятаться партизаны. Деревня стонала от издевательств фашистов. Строгий режим, который насадил новый немецкий комендант, совсем изолировал нас от внешнего мира. Выезжать из деревни без "аусвайса" запрещалось под угрозой расстрела. Многие, у кого кончился запас продуктов, голодали.

- На этом, я думаю, и закончим, - сказал следователь. Судя по всему, он был не очень доволен сегодняшним допросом.

- Вы чем-то недовольны? - не удержался Энвер. - Ведь я рассказал о тех событиях, которые произошли в этой маленькой деревушке в годы войны, очевидцем которых был сам.

- Я ничего не имею против, но поймите, все это надо перепроверять. Допросить свидетелей и документально подтвердить ваши показания.

- Правильно, это было бы очень хорошо, - обрадовался Энвер.

- Подписывайте протокол.

Энвер не стал подробно читать все листы протокола, бегло посмотрев бумаги, подписался на каждом листе. Следователь нажал на кнопку вызова охранника, который тут же явился, и скомандовав: "руки назад", проводил Энвера в камеру.

"Сегодня мне удалось многое изложить, - размышлял Энвер, лежа на кровати после отбоя. - Если так пойдет и дальше, то Серегин узнает обо всех испытаниях, которые выпали на нашу долю в те годы. Попробую в следующий раз рассказать об отце, о его службе во время войны.

С таким намерением и уснул. К тому времени прошло уже два месяца, как он был в "работе" у органов и у следователя по особо важным делам.

Глава 12

Утро для арестованных начиналось с обычных тюремных процедур. После них Энвер был готов к вызову на допрос. Эти допросы ему уже порядком надоели, но он ничего не мог изменить в ходе расследования. Единственное, что его успокаивало, - это то, что ему на допросах давали возможность высказаться и все протоколировали. Пусть все запишут, пусть все останется в архиве. На обложке его дела стоял гриф "секретно", что огорчало, так как немногие узнают о том, что произошло 18 мая 1944 года в Крыму. А если на суде будут зачитывать его показания, то, может быть среди тех, кто окажется в зале, найдется хоть один порядочный человек, который потом расскажет людям о трагедии крымских татар. Так размышлял Энвер в ожидании вызова на допрос.

Сегодня он постарается рассказать про отца, офицера, который всю войну провел на фронте. Пусть все знают: пока отец воевал, его сына и мать-старушку репрессировали.

Не успел Энвер до конца продумать предстоящий разговор, как дверь камеры открылась, и его вызвали на допрос. Охранник быстро доставил его в знакомый кабинет, где его ждал Серегин.

- Доброе утро! - приветствовал Энвер.

Серегин промолчал, он молча перекладывал бумаги из одной стопки в другую.

"Что это с ним? - подумал Энвер. - Наверно, попало от начальства. Он сегодня совсем другой. Ни тени улыбки на лице". За два месяца следствия Энвер уже стал разбираться в настроениях следователя, который менялся на глазах, теряя прежнюю свою интеллигентность. За это время он научился, как старые следователи, свысока смотреть на арестованного, все чаще прорывались в его голосе грубые начальственные нотки. Энвер понимал, что неопытный следователь, постепенно учится у своих старших коллег быть строгим и жестким, как того требует его должность.

- У вас все в порядке, Владимир Васильевич? - спросил Энвер. ; г, - Вы о чем? - спросил Серегин.

- О вашем настроении. Что-нибудь случилось? Из-за меня у вас неприятности? - допытывался Энвер.

- Да, из-за вас меня вчера как следует отчитал прокурор Коря-гин, - не скрывая, ответил Серегин. - За два месяца - ни слова о вашем отце. Все какие-то дальние родственники фигурируют в протоколах. И ни единого слова о самом преступлении, которые вы совершили, сбежав с места обязательного проживания ваших земляков - крымских татар. Корягин требует срочно выяснить, кто ваш отец и где он сейчас.

- Прекрасно, - обрадовался Энвер, - действительно, до сих пор я ничего не говорил о своем отце. Как раз сегодня я и собирался сделать это. Мне есть что рассказать об отце-офицере.

- Ваш отец офицер? - удивился следователь.

- Вы думаете, если он крымский татарин, то не может быть офицером?

- Да нет, не в этом дело. Ладно, давайте "работать", - произнес Серегин свое излюбленное слово, придвинул к себе бумагу и, взяв ручку, сказал:

- Об отце рассказывайте подробно. Прокурор на этом настаивал.

- Я уже говорил раньше, что мой отец - Халилов Абдулла был призван на фронт в июле 1941 года и в первые же месяцы войны, приняв присягу, рядовым солдатом был зачислен в дорожно-эксплутационный полк, который дислоцировался на подступах к Крыму у Перекопа. Вначале он никак не мог привыкнуть к армейским порядкам и ничего не мог понять из того, что творилось вокруг. Как журналист он попытался анализировать события, разобраться в которых невоенному человеку было невозможно.

Из Крыма эвакуировали все, что было реально, чтобы не попало в руки врага. То, что нельзя было эвакуировать - сжигалось, выливалось, взрывалось. Спешно сгонялись к Керченской переправе лошади, крупный рогатый скот, овцы. Машины и телеги, заполненные детьми и женщинами, срочно эвакуировались из прифронтовой зоны. Дороги были забиты беженцами и военными.

В первый же день по прибытии в полк Абдуллу вызвал к себе комиссар полка и спросил:

- Вы до войны работали журналистом?

- Да, в Судаке работал в редакции газеты "Бригадир", - ответил Абдулла.

- Направляетесь в распоряжение начальника клуба нашего полка Аркадьева, - приказал комиссар.

- Слушаюсь, - ответил отец, взяв под козырек, как его недавно научили, когда он проходил курс молодого бойца.

Он отправился искать своего нового командира, в распоряжение которого его направили. В этой суматохе он с трудом отыскал полковой клуб и самого начальника. Аркадьев стоял у крытой полуторки и о чем-то разговаривал с солдатом, возившимся в моторе. Абдулла, подойдя к ним, отдал честь и сказал:

- Разрешите обратиться.

- Да, - коротко ответил Аркадьев, не поднимая головы и продолжая что-то изучать под капотом грузовика.

- Рядовой Халилов по приказу комиссара полка прибыл в ваше распоряжение, - доложил он, продолжая держать под козырек.

Аркадьев подошел к нему и спросил:

- Кем работали до войны?

- Редактором районной газеты, - доложил Абдулла, уже опустив руку.

- С типографией имели дело?

- Да, мы сами печатали свою газету, это дело мне знакомо. Аркадьев обрадовался, что нашелся человек, который может

наладить печатание газет и листовок.

- У нас в полку есть типографская машина. Можете организовать выпуск газеты?

- Почему же нет? Если типография исправна, то это дело несложное.

- Очень хорошо. Вам предоставляется типография. Она в этой машине. Кроме этого там сложены музыкальные инструменты полкового оркестра и почта. С этого момента вы будете сопровождать эту машину. За имущество отвечаете головой.

Абдулла был доволен, что ему придется заниматься любимым делом. Солдат в телогрейке лет двадцати пяти, стоявший поблизости пока шел разговор, не переставая вытирал руки о замасленную тряпку.

- Знакомьтесь, вы оба отвечаете за имущество и машину, -сказал Аркадьев, обращаясь к солдату.

- Рядовой Чижов, - ответил тот, и, стесняясь, что рука не очень чистая, протянул ее Абдулле.

- Рядовой Халилов. Зовут Абдулла, - ответил отец, и они пожали друг другу руки.

- Рядовой Халилов, вы назначаетесь старшим, ждите дальнейших указаний, - сказал Аркадьев и ушел. Абдулла спросил:

- Как тебя зовут?

- Владимир, зови просто Володя. Я из-под Кривого Рога. Работал до войны в колхозе шофером, вот и сейчас пригодилась моя профессия.

- Женат?

- Да, и дочка у меня растет, ей уже скоро будет три года, -улыбаясь с гордостью сказал Володя.

- А у меня сын Энвер. Жену похоронил в тридцать девятом. Умерла от болезни.

- Как считаешь, далеко отсюда немцы? - спросил Володя.

- Думаю, что не очень. Судя по тому, что поток людей и техники идет в сторону Керченского пролива, скоро и мы отправимся в путь.

Абдулла полез в кузов машины, чтобы посмотреть на типографское оборудование и другое имущество, за что он теперь "отвечал головой". Машина была почти битком набита посылками для солдат, пачками писем, в куче лежали музыкальные инструменты, а в глубине кузова он обнаружил почти новый типографский станок и шрифт к нему. Все эти вещи он пересмотрел, пересчитал и остался доволен, что типографский станок в хорошем состоянии.

Вскоре полк получил приказ отступать в сторону Керченского плацдарма.

В колонне вместе с другими машинами полка Володя и Абдулла на своей полуторке медленно продвигались в указанном направлении. Дороги были забиты отступающими войсками, беженцами. Вражеская авиация не переставая наносила удары с воздуха. Володя уверенно вел машину, маневрируя на дороге между воронками от бомб. Так они ехали почти половину дня без особых приключений, пока не выбрались к окраинам Феодосии. И тут путь им преградили вооруженные солдаты, очевидно, саперы, которые не разрешали двигаться дальше. Абдулла вышел из кабины, чтобы узнать о причинах задержки. Когда он подошел поближе к солдатам, то среди стоящих на посту узнал своего давнего приятеля Мустафаева Аблякима из деревни Айсераз. Они обнялись как родные и после приветственных слов Мустафаев сказал:

- Абдулла, дальше ехать нельзя, дорога до Феодосии заминирована. Можно только по степи. Сейчас сухо, проедете. Вы ведь, как и все, на переправу в Керчь направляетесь?

- Абляким, ты же был в истребительном отряде, как сюда попал?

- Нас послали помогать саперам. Скоро уйдем в лес.

Они наспех попрощались, и Абдулла, вернувшись к Володе, сказал:

- Сворачивай в степь, дорога заминирована.

- В степь так в степь, - согласился Володя, повернул машину и повел ее в метрах ста от шоссе прямо по полю.

- В плен к немцам не хочется попадать, правда, Чижик? - пошутил Абдулла.

- В плен! Это верная гибель. Говорят, они всех расстреливают, кто попадет к ним в руки, - сказал зло Володя.

Абдулла, высунувшись, из кабины, посмотрел назад. Их примеру последовали и другие машины. Так они медленно продвигались около двух часов, пока их не атакавало звено немецких самолетов.

Фашисты обстреливали их из пулеметов и сбрасывали бомбы. Володя, то набирая скорость, то резко тормозя, упорно мчался вперед. Но вдруг с левой стороны грохнул взрыв. Машину сильно тряхануло, и, едва не опрокинувшись, она остановилась. Абдулла оглянулся на Володю. Тот откинулся на сиденье с закрытыми глазами. Он стал теребить Володю:

- Что с тобой? Ты ранен?

- Плечо, - еле выговорил Володя.

Абдулла выскочил из машины, обошел ее, открыл дверцу кабины и стал осматривать Володю. Осколок бомбы угодил ему в плечо.

- Быстро снимай телогрейку, сейчас перевяжем, и все будет в порядке, - успокаивал он Володю, помогая ему снимать одежду. Кое-как сделав перевязку, Абдулла пошел поискать кого-нибудь из проезжающих командиров, чтобы доложить о ранении водителя и о том, что дальше двигаться дальше они не могут. Но никто не останавливался, машины объезжали их и следовали дальше. Он поднял обе руки и встал прямо перед одной из машин, которая тоже собиралась объехать их. Она вынуждена была остановиться.

- В чем дело? Почему задерживаете движение! - вскинулся на него офицер, сидевший в кабине полуторки.

- Водителя ранило в плечо, он не может вести машину, а я не умею. В машине полковая типография и другое имущество. Необходима ваша помощь, - доложил Абдулла.

- Полезай быстро к нам в кузов! - приказал офицер.

- А как же шофер, машина? Типография? - пытался выяснить Абдулла, помня, что он "головой отвечает" за это имущество.

Офицер махнул рукой, и машина рванула с места, оставив после себя лишь облако пыли. Абдулла так и остался стоять в растерянности. Вокруг ни машин, ни людей. Все уехали. Стало совсем тихо, как перед грозой, и только стоны Володи, нарушая тишину, напоминали о войне. Абдулла сел в кабину рядом с Володей, и, не зная, что делать дальше, мучительно стал искать выход из создавшегося положения. Оставить машину и потащить Володю на себе? Это первое, что пришло ему в голову, но он тут же отказался от этой мысли. Он не мог не выполнить приказ командира Аркадьева и бросить на дороге столь ценный груз. Он периодически выглядывал из кабины в надежде, что появится еще какая-нибудь машина. "Надо было хоть Володю отправить, - упрекнул он себя. - Но как я мог его отправить, - попытался он себя оправдать, - если этот офицер толком ничего не ответил, а просто удрал, как самый последний трус. Конечно, кому охота попадать в плен к врагу? Каждый дорожит своей жизнью.

- Как себя чувствуешь? Ты живой? Отвечай, - спросил Абдул-ла, дотронувшись до здоровой руки Володи.

- Плохо. Не чувствую левую руку, - еле выдавил из себя Володя, не в силах оторвать запрокинутую голову со спинки сидения.

- Говорить можешь? Что будем делать? Все машины уехали. Никого из наших не видно. Если так и будем сидеть, можем попасть в плен.

Наступила пауза. Володя молчал.

- Садись на мое место, я тебе расскажу, как управлять машиной, и тогда, может быть, выберемся, - выговорил, наконец, Володя.

- Ну я же никогда не водил машину. Вряд ли у меня получится.

- Получится. Хочешь жить - получится. Другого выхода у нас нет. Абдулла передвинул Володю на свое место, а сам сел за руль.

- Заводи ключом машину - приказал Володя.

- Есть заводить машину, - сказал Абдулла, обрадовавшись уже тому, что его напарник в состоянии отдавать приказы.

Он медленно повернул ключ, машина завелась и ждала дальнейших действий водителя. Володя чуть приоткрытыми глазами наблюдал за действиями Абдуллы.

- Левую ногу поставь на левую педаль, нажми на нее, правой рукой поверни ручку переключения передач, поставь на первую скорость.

- Так, ногу поставил, нажал, а как переключить на первую скорость? - спросил Абдулла.

Собрав последние силы, Володя положил свою руку на руку Абдуллы и показал, как переключать скорость.

- Медленно отпускай левую ногу, а правой нажимай на газ, - командовал он, превозмогая боль.

Не успел еще Абдулла снять левую ногу с педали, как машина дернулась и поехала. Абдулла был изумлен, что заставил машину двигаться.

- Переключи на следующую скорость, чтобы машина ехала быстрей, - сказал Володя, но Абдулла не знал, как это сделать.

- Володя, помоги, у меня не получается.

Володе пришлось, сцепив зубы от боли, показать, как переключаться с одной скорости на другую. Абдулла старался не пропустить ни одного слова. Когда краткий курс по вождению автомобиля был пройден, Володя, совершенно измученный, надолго замолчал. Абдулла все увереннее набирал скорость, так как угроза угодить в плен была велика. Вести машину по бездорожью было делом нелегким: часто попадались большие камни, ямы, приходилось их объезжать.

Хорошо, что машины, проехавшие до них, оставили после себя следы, по которым в этих сложных условиях и необычной обета- . новке, можно было ориентироваться. Абдулла одним глазом поглядывал на Володю, пытаясь оценить его состояние. Тот сидел с закрытыми глазами, опрокинув голову на спинку сидения, лицо его покрылось потом и видно было, какие ужасные боли испытывает он при каждой встряске автомобиля. Абдулла, стараясь не замедлять ход, все более уверенно ехал вперед. "Хорошо, что взрывом не повредило машину, - подумал он. - Тогда бы уж точно не миновать беды". Так, стараясь придерживаться колеи, проложенной другими машинами, он незаметно выскочил на шоссейную дорогу. Ехать по шоссе было легко и приятно. Он еще прибавил скорость, нажав на газ, и немного успокоился, почувствовав, что машина его

слушается.

- Чижик, как дела? Ты спишь? - негромко спросил Абдулла.

- Плохо, друг, плохо. Скоро приедем? Где мы? - еле слышно

проговорил Володя.

- Не знаю, кругом никого. Сейчас мы едем по шоссе.

- Сильно не разгоняйся. Не спеши, опасность, я думаю, миновала, - сказал Володя и опять умолк.

Вдали показался человек, стоящий на обочине дороги. Абдулла стал тормозить машину, как учил его Володя, и она, не доехав до этого человека, метров двадцать, остановилась и заглохла.

- Ты местный? - спросил Абдулла, выйдя из кабины, у старика, который пас у дороги овец.

- Я из этой деревни, - ответил старик по-татарски, показывая

рукой вдаль.

- Далеко до Керчи? - спросил Абдулла также по-татарски, подбирая слова на степном диалекте. Видя, что перед ним солдат-татарин, старик обрадовался, стал более разговорчив и подробно отвечал на вопросы.

- Нет, недалеко. Минут через двадцать будете в городе. Ваши уже давно проехали. Очень спешили. Что, немцы уже близко?

- Не знаю, мы их не видели. Но наших за нами нет.

- Почему отступаете? Что, решили без боя отдать Крым? -

допытывался старик.

- Отец, бои еще будут. Шли бы вы лучше домой, сейчас не время пасти овец у дороги, - сказал Абдулла, и, быстро вернувшись к машине, сел за руль, завел и поехал.

- Володя, скоро Керчь. Мы почти приехали, потерпи еще немного, там тебе помогут, - сообщил он Володе, стараясь немного подбодрить его.

Ответа не последовало, раненый, видимо, время от времени впадал в полузабытье и на вопросы не реагировал.

"А может потерял сознание из-за большой потери крови", - подумал Абдулла и прибавил скорости. "Хоть бы успеть его доставить, пока живой", - забеспокоился Абдулла, все время оглядываясь на своего напарника. Беспокоило его и то, как он управится машиной в городе, где вокруг люди. Когда показались окраины города, волнение его усилилось. Подъехав к городу, он увидел стоящие у дороги машины. Остановился, и, выйдя из кабины, подошел к одному из офицеров.

- Товарищ лейтенант, разрешите доложить: в кабине тяжелораненый водитель, его срочно нужно доставить в медсанбат. Я кое-как довез его до города. Я не водитель, по городу я не смогу ехать.

- Рядовой Копылов, ко мне, - скомандовал лейтенант. Тот подошел.

- Садись за руль, срочно доставь раненого в медсанбат, машину сдашь в распоряжение дорожного полка, там и жди нас.

- Слушаюсь, - сказал Копылов.

- Я буду в кузове, если что, постучи, - сказал Абдулла и полез в кузов. Ехали долго, виляя по улицам города, пока не остановились у медсанбата. Абдулла, вручив Володю врачам и убедившись, что тот будет жить, вернулся, довольный, к машине. По прибытии в расположение дорожно-эксплуатационного полка Абдулла разыскал командира.

- Товарищ комиссар, докладывает рядовой Халилов, - доложил он. - Нас за Феодосией атаковала немецкая авиация. Водителя, рядового Чижова, ранило в плечо. Он не мог вести машину. Пришлось это взять на себя, хотя я и не умею водить. Чижов сейчас в медсанбат. Он потерял много крови, но жить будет. Так сказали врачи. В медсанбат нас, по приказу лейтенанта доставил рядовой Копылов.

Комиссар, который был уже в курсе того, что полковой клуб разбомбили, что потери составляют два человека убитыми, глазам своим не верил, что перед ним стоит солдат, которого уже считали погибшим, и машина стоит тут же рядом, со слегка помятыми крыльями и побитыми осколками кузовом, но вполне пригодная. Комиссар пошел к Абдулле и обнял его. "Какие вы молодцы. Выбрались-таки сами. Мы уже считали вас погибшими. Немцы хотели взять нас в кольцо. Объявляю вам благодарность за спасение имущества полка", - сказал комиссар.

- Спасибо, - по-граждански ответил Абдулла.

- Теперь идите на кухню и подкрепитесь, завтра предстоит тяжелая работа, - с этими словами комиссар удалился.

Только теперь понял Абдулла, как он устал. Сейчас, когда нервное напряжение спало, ноги его не слушались. Он, еле переставляя их, пошел искать кухню. Ночь провел в кузове машины среди вверенного ему имущества полка.

Утром машина была погружена на паром для отправки на другую сторону пролива. Начальник клуба приказал Абдулле вместе с другими солдатами грузиться на судно, которое стояло на причале.

- Я же сопровождаю машину, - пытался возразить Абдулла.

- Таков приказ, - резко оборвал его начальник. Абдулла молча отдал честь, повернулся и пошел к причалу. Когда судно было полностью забито войсками, оно медленно стало удаляться от берега, взяв курс на Новороссийск. Солдаты молча сидели на палубе и в трюмах. Каждый думал о своем. Неожиданно в небе появился немецкий самолет, который явно намеревался атаковать корабль. "Спасся от налета на суше, теперь, гады, хотят утопить в море", - подумал Абдулла, лихорадочно оценивая обстановку, сидя в трюме. Все, кто имел при себе оружие, стреляли по самолету. Зенитки, стоявшие на корабле, грохотали. Две атаки были отбиты, но на третьей судно получило повреждение - был пробит правый борт.

- Тонем! Сейчас корабль пойдет на дно! - раздались крики. Началась паника. Люди лихорадочно бегали по палубе. Может, среди них были и такие, кто впервые в жизни видел море, поэтому страх оказаться в морской пучине парализовал их. Солдаты, находившиеся в трюмах, стали выходить на палубу, провоцируя еще большую панику и толкучку, мешая команде выполнять приказы. Капитан корабля отдал аварийной команде приказ: "Заделать пробоину!", и, чтобы погасить панику и хаос на корабле, приказал: "Задраить люки в трюме!". Матросы аварийной команды изо всех сил старались заделать пробоины, а в это время вода в трюмах доходила уже до пояса. Никто из тех, кто находился в трюмах, не рассчитывал на спасение. Многие молились и мысленно прощались с жизнью. Вода все прибывала, уже поднялась по грудь. "Придется плавать, барахтаться, сколько хватит сил", - подумал Абдулла.

В это время заговорил репродуктор, который висел над головами, и люди в надежде устремили свои взоры на круглый динамик.

- Товарищи, без паники. Течь устранена. Включены все аварийные насосы. Сейчас вода пойдет на убыль. Кто не может в трюмах удержаться на воде, цепляйтесь за кронштейны на потолке, - неслось из репродуктора, и это успокаивало людей.

- Ура!!! - закричал кто-то.

Они немного приободрились, видя, что вода действительно стала медленно убывать. Все разом заговорили и стали помогать друг другу. Когда опасность миновала, крышка трюмов была поднята, и люди стали выбираться на палубу.

Корабль своим ходом прибыл в Новороссийск и был встречен как аварийный. Людей обсушили, накормили и, кому надо, оказали медицинскую помощь. Абдулла мучительно оценивал ситуацию: "Не успел еще вступить в бой с врагом, а уже дважды побывал на краю гибели. Неужели враг так силен, что мы отступаем без сопротивления?" - подобные мысли не давали покоя ему.

После прибытия в Новороссийск он был направлен еще дальше, в тыл, за Урал, для учебы в артиллерийском училище. Там он прошел ускоренную подготовку и уже в звании лейтенанта вместе с боевым расчетом на самоходном орудии СУ-100 прибыл на оборону Москвы.

- Значит, он был в числе тех сибиряков, которые прибыли на защиту Москвы? - спросил Серегин, что-то занося в протокол.

- Я думаю, что так. Он не любил вспоминать эти тяжелые годы. Гораздо охотнее рассказывал он о довоенных временах. Про войну рассказывал только тогда, когда его об этом просили. Я часто спрашивал его: "Сколько танков ты подбил со своим расчетом?" Он недовольно морщился и отвечал: "Не столько, сколько хотелось бы. Не все зависело от нас". "Почему?" - недоумевал я. "А потому что это война, а на войне не все зависит от тебя, - отвечал он уклончиво. - Когда я впервые лицом к лицу столкнулся с врагом в подмосковных лесах, мне не хватало боевого опыта и потому я просто рвался в бой, не думая о последствиях. Мы тогда вели бои на подступах к Москве, недалеко от города Дмитрова. Я со своим расчетом получил приказ .заблокировать дорогу, ведущую в сторону Москвы. Против нас была брошена армия "Центр", которой командовал немецкий генерал, фельдмаршал фон Бок.

На рассвете я выбрал удобную позицию на опушке леса, откуда дорога, ведущая на Москву, просматривалась на несколько километров. Оценив обстановку, я поставил задачу: не пропустить ни одного танка противника в столицу. И провел инструктаж с расчетом, подготавливая его к бою.

- Танки!!! - вдруг закричал наш самый молодой боец, наводчик Сережа.

- Молодец, Сережа, отличное у тебя зрение, - похвалил я его.

- Товарищ командир, их много, - запаниковал наводчик.

- Тем лучше, легче будет выбирать цель, - успокаивал я его.

- Прямой наводкой по головному танку! - приказал я твердым голосом, чтобы необстрелянные бойцы не почувствовали моей нервозности перед боем. - Подпустим поближе, чтобы бить наверняка, - посоветовал я и стал ждать подходящего момента для начала боя. Когда танки были совсем уже близко, я скомандовал: "Огонь!!!"

Первый снаряд попал в цель, головной танк, противника закружился на месте и запылал. Для фашистов это было так неожиданно, что колонна остановилась и стала разворачиваться в разные стороны.

- Прямой наводкой огонь!!! - приказал я вторично. Наше Су-100 работало без передышки. Танки противника тоже начали стрелять.

Бой продолжался недолго. Колонна танков противника была рассеяна, а три танка остались на поле боя. Мы ликовали от радости: первое крещение получили без потерь, и результат оказался неплохой. Но радость наша длилась недолго. Противник обрушил на нас такой шквал огня, что мы вынуждены были покинуть загоревшуюся нашу СУ-100.

- Покинуть машину - приказал я, и люди под обстрелом противника стали выбираться наружу. Когда мы выбрались, наше орудие продолжало гореть, а противник не прекращал огонь. Мы пытались уйти от этого места. Рядом взорвался снаряд, наводчик Сережа был убит осколком, меня сильно контузило, и я ничего не слышал. Двое членов экипажа ползком оттащили меня подальше от горящего орудия. Когда рядом разорвался второй снаряд, я был ранен в бедро. Дальше уже ничего не помнил. В то время стояли сильные морозы. Я не знаю, как долго тащили меня мои товарищи по лесу. Очнулся я уже в госпитале, в Москве, на кровати. Рядом лежали другие раненые, а около меня стояли люди в белых халатах.

С большой теплотой Абдулла вспоминал тех людей, которые боролись за спасение его жизни и восстановление его здоровья.

В то время Москва переживала самые драматичные дни своей истории. Враг, хоть и был остановлен на подступах к городу, но все же угроза оставалась. Москвичи шли в ополчение. Все было подчинено обороне города. Рылись окопы, противотанковые рвы, каждый пытался хоть чем-то помочь. Подростки наравне со взрослыми трудились на заводах и фабриках.

Работница завода "Нефтегаз", которую все ласково звали Анютой, в эти дни получила похоронку на мужа - Николая Меренкова, призванного на фронт в начале войны. Убитая горем, молодая

123

женщина двадцати четырех лет от роду не знала, как жить дальше. Пойти добровольно на фронт она не могла, так как у нее была малолетняя дочь. Подруги посоветовали ей, чтобы отвлечься от грустных мыслей и забыть постигшее ее горе, идти после работы в госпиталь и ухаживать за ранеными. Так она и сделала. Там она мыла полы, перевязывала раны, кормила тяжелораненых, и в этом находила успокоение.

Однажды, когда она в очередной раз пришла в палату тяжелораненых, увидела новенького - Абдуллу. Он лежал без признаков жизни, бледный, обросший. Она пыталась с ним поговорить, но он не реагировал. Она подумала, что он умер и побежала сообщить об этом доктору. Старый доктор улыбнулся и сказал: "Он скоро придет в себя. У него сильная контузия и потеря крови. Кстати, голубушка, пригляди за ним, он очень нуждается в уходе", - сказал доктор, вытирая стекла своего пенсне.

И она стала уделять Абдулле повышенное внимание, каждый день интересовалась его состоянием. Однажды, как обычно, придя после работы пришла в госпиталь, Анюта была приятно удивлена: Абдулла уже открыл глаза и что-то говорил. Она, конечно, обрадовалась, улыбаясь, подошла к нему и спросила:

- Как вы себя чувствуете?

Абдулла ничего не слышал и поэтому на ее вопрос ответил так:

- Ты спрашиваешь, как меня зовут? Абдулла. А как тебя зовут?

- Анюта, - ответила она, все еще не понимая, что он ничего не слышит.

- Я ничего не слышу, напиши мне, пожалуйста.

Она нашла бумагу, карандаш и написала свое имя и свой вопрос. Этот диалог на бумаге продолжался довольно долго, пока врачи не вернули ему способность, хоть и плохо, но слышать. Он был доволен, что его опекает такая аккуратная и сердобольная молодая женщина, и при каждой возможности рассказывал ей о себе, о своей родине, а после победы над фашистами приглашал отдыхать в Крыму. Постепенно Абдулла поправлялся, и вскоре настал день, когда его должны были выписать из госпиталя. На очередной медкомиссии он спросил:

- Можно мне опять на фронт?

- Пока нельзя, - сказал доктор, поправляя пенсне. - Спустя какое-то время будет видно, а пока будете слркить не на передовой.

- Куда же меня направят? - поинтересовался он.

- Вам скажут, лейтенант, - подвел черту главный врач госпиталя.

Абдулла был рад, что его наконец выписывают из госпиталя, но то, что он пока не годен для боевых действий, его огорчало. "Значит, уже не гожусь для настоящего дела", - мелькнула мысль.

На следующий день он получил направление для прохождения службы в Академии бронетанковых войск в Москве, где должен был обучать слушателей Академии практическим навыкам в управлении боевой техникой. "Ну что ж, опять буду учителем", - подумал он, узнав о своем новом назначении.

Проходя службу в Академии, Абдулла все чаще задумывался о сыне, который оказался на оккупированной врагом территории: "Как там мой Энвер? С кем он сейчас? Как живется всем им там под пятой врага?". Эти вопросы не давали ему покоя.

Служба в Академии была расписана по часам. В определенное время Абдулла проводил занятия со слушателями Академии. Но однажды это расписание было нарушено. Академия спешно готовилась к приему важного начальника. Все приводилось в порядок: и территория, и техника. Однако никто не знал, кого ждут. Когда наступило время прибытия высокого гостя, экипажи со своими машинами были построены для встречи с ним.

Когда показался гость, которого ждали с любопытством и нетерпением, то все были удивлены. Это был сам главнокомандующий Сталин. Ликованию солдат и офицеров не было предела. Все взоры были прикованы к нему, а он, не торопясь, в сопровождении начальства Академии, шел мимо разбитых немецких танков, которые после боев под Москвой были выставлены на обозрение жителей города сначала в парке имени Горького, а после были доставлены в Академию в качестве наглядного пособия для слушателей Академии.

- Это и есть "неуязвимые" танки, которыми хвастался Гитлер? - спросил Сталин.

- Да, товарищ Сталин, - ответил один из сопровождающих.

- Он думал этими танками нас запугать. Кто подбил эти танки? Они живы?

- Товарищ Сталин, некоторые из них работают в нашей Академии.

- Правильно, пусть рассказывают, как бить врага! - сказал гость и направился в сторону тех, кто стоял рядом со своими танками.

Он медленно обходил строй, одобрительно поглядывая на сол дат, застывших у своих боевых машин. Его взгляд остановило на экипаже, который возглавлял Абдулла.

Сейчас трудно сказать, что привлекло внимание Сталина именно к этому экипажу, но можно предположить, что виной тому была типично южная внешность командира. Ведь он мог оказаться и его земляком - грузином. Подойдя к экипажу, верховный главнокомандующий тихо спросил:

- Это вы подбили танки?

- Служу Советскому Союзу! - громко ответил невпопад Абдулла, так как не расслышал вопроса. Это вызвало некоторое оживление среди сопровождающих.

- Товарищ Главнокомандующий, он после контузии и плохо слышит, - робко подсказал начальник Академии, подойдя поближе к Сталину.

- Откуда родом? - уже громче спросил Сталин.

- Я из Крыма, крымский татарин, - ответил Абдулла, сияя от радости, переполненный счастьем оттого, что с ним беседует сам Сталин.

- Почему не долечили его? Пусть им займутся специалисты, надо вернуть его в строй, - дал строгое указание сопровождающим Сталин и продолжил свой обход.

Эта встреча резко изменила дальнейшую судьбу Абдуллы. Его здоровьем занялись видные врачи Москвы, и вскоре, хотя еще и недостаточно хорошо слышал, он был признан годным к службе и отправлен на передовую. Перед отправкой на фронт он заехал попрощаться с Анютой и поблагодарить ее за заботу и внимание.

- Да как же так? Вы ведь еще не совсем поправились, а уже отправляетесь на передовую, - недоумевала Анюта.

- Врачи лучше знают. Кроме того, моя Родина - Крым, мой сын Энвер, мои родные: мать, брат, сестра - все находятся в оккупации и мне нельзя тут отсиживаться. Бить надо этих гадов.

- Правильно вы говорите. Бить-то их надо, но хорошо бы и живым остаться, чтобы сына воспитать.

- Да, хорошо бы. Но до тех пор, пока фашист топчет мою родную землю, не будет мне покоя.

Расставаясь, они договорились переписываться, как бы ни сложились обстоятельства, куда бы их не забросила судьба.

В сорок четвертом году наши войска повсеместно перешли в наступление. Абдулла пристально следил за событиями на фронте и не мог дождаться, когда будет освобожден его родной Крым. Он отправил на родину письмо, надеясь, что оно будет одним из первых, доставленных в уже освобожденный край. В письме адресованном в сельсовет деревни Козы, он просил сообщить ему о сыне и родных, указав свой обратный адрес полевой почты. Беспокойство, тревога о сыне и родных не покидали его до самого конца войны. За эти тяжелые годы он участвовал во многих сражениях, был удостоен многих наград и в сорок пятом году, после окончания войны, в звании капитана демобилизован из армии.

- Такова краткая история военных лет моего отца Халилова Абдуллы, - Подвел итог Энвер.

Серегин продолжал что-то записывать в протокол допроса. Каждую фразу он сосредоточенно обдумывал. Видно, никак не мог понять, как так получилось, что сын боевого офицера за какое-то, еще непонятное ему преступление находится в тюрьме и подвергается допросам. Он и сам был сыном офицера, который тоже прошел войну. Потому Серегин испытывал доверие к допрашиваемому и очень старался вести объективный протокол. Ведь прокурор Корягин может к любому слову придраться и обвинить его в неправильном ведении следствия.

Глава 13

Энвер остался доволен последним допросом, так как ему удалось рассказать об отце-офицере все, что он хотел. Теперь им известно, что его отец прошел дорогами войны до самой победы. Пусть теперь этот Корягин знает, как его выдворили из собственного дома, когда отец сражался на фронте: "В следующий раз я расскажу как жестоко выселяли они стариков, женщин, детей, отцы которых в это время воевали на фронтах", - думал Энвер.

Но в тот день он на допрос вызван не был. "Наверно что-то случилось со следователем. Или ему уже не доверяют вести следствие", - решил Энвер. Это продолжалось более недели, и Энвер потерял всякую надежду увидеться со своим следователем.

- Что приуныл? - спросил "интеллигент", подойдя к нему и присаживаясь на кровать.

- Не знаю что и думать, но меня уже более недели не вызывают на допрос. Что бы это могло означать? - ответил Энвер, надеясь, что старый человек, опытный в юридических делах, поможет ему.

- Не волнуйся, еще не раз тебя вызовут. Сейчас они заняты другим делом, им не до тебя. Ты у них надежно спрятан - куда отсюда денешься? Вот и не волнуйся. Лучше обдумай свой следующий разговор, который обязательно будет.

- Я уже давно его обдумал, потому и жду с нетерпением, когда я смогу рассказать, как нас выселяли в том роковом году.

- Чтобы ты не забыл какие-либо подробности, если хочешь, расскажи мне что-нибудь из тех событий, которые происходили тогда в Крыму.

- С удовольствием. Я опишу, пожалуй, последние дни перед выселением. В сорок четвертом фашисты, отступая, увозили все, что можно было, а что нельзя, - уничтожали и сжигали. Так было всюду, и Крым не был исключением. Зверствовали фашисты в дни отступления страшно. В небольшом крымском городке Карасу-базаре отступавший карательный отряд фашистов, как возмездие за сопротивление партизан их отступлению, уничтожал целые улицы. Все жители были расстреляны, заколоты штыками. Не щадили ни детей, ни стариков, ни женщин. Уничтожали всех, кто попадался им на глаза. В те дни я со своим двоюродным братом Юсуфом возвращался из леса, куда мы, как всегда, ездили за дровами.

За мостом, На развилке дорог, где одна из них сворачивает в город Судак, а другая ведет в нашу деревню Козы, мы увидели прибитую к столбу дощечку с надписью по-немецки "Sudak", внизу была прикреплена другая дощечка-стрелка, указывающая дорогу на Судак. Мы удивились, ведь когда шли в лес, этой дощечки не было, а теперь появилась, значит кому-то это понадобилось, чтобы не заблудиться.

- Давай направим стрелку в сторону деревни, пусть думают, что попадут в Судак, - с мальчишеским азартом предложил я своему брату.

- Дай быстрей топор и помоги мне, - сказал Юсуф, стараясь отбить табличку со стрелкой.

Подставив камень, чтобы дотянуться до стрелки, Юсуф в считанные секунды сбил ее, повернул в сторону деревни и прибил вновь на старое место. Довольные тем, что немцы "заблудятся", мы побежали к своим тележкам с дровами, стараясь побыстрей уйти с этого места. Мы уже удалились от развилки на приличное расстояние, когда услышали позади себя приближающийся гул моторов. Бросив свои тележки на обочине дороги, мы убежали в лес и спрятались за скалами. Сидели там долго, прислушиваясь к гулу моторов, уже не радуясь своим проделкам. Я просунул голову в расщелину между скалами, стараясь увидеть, что же там происходит.

По дороге шла колонна легких танков, а за ней - с десяток немецких грузовиков с крытыми кузовами.

- Немцы едут в нашу деревню, - испуганно сказал я, - из деревни они не смогут выехать. Сами же недавно минировали дорогу.

- Пусть, пусть им достанется тоже. Ты видел как вчера корова дяди Исмаила подорвалась на мине? - сказал зло Юсуф.

- Конечно, видел. Так жалко было смотреть на нее, видеть, как она мучилась, а подойти и помочь ей никто не мог.

Пока мы переговаривались, колонна, оглушая окрестные скалы, продолжала двигаться в сторону деревни. Эхо от скал усиливалось шумом моторов, а мы сидели и не знали, как отсюда выбраться. Хотелось поскорее вернуться домой. Неожиданно колонна остановилась и гул моторов оборвался. Слышны были только отрывистые команды немцев.

- Бежим отсюда, - сказал Юсуф, хватая меня за руку. - Они остановились, чтобы нас поймать! - прошептал он, оттаскивая меня

в глубь леса.

- Подожди, дай посмотреть, что они там делают, - снова высунулся я. - Я не вижу, чтобы они выходили из машин.

- Несдобровать нам, если попадемся, - сказал Юсуф.

- Наверное, первые танки уже дошли до окраины деревни, где дорога заминирована, поэтому эти стоят.

Некоторое время мы были в замешательстве: то ли спрятаться в глубине леса, то ли оставаться на месте в своем укрытии. Вскоре моторы опять загудели, и машины стали разворачиваться. Немцы торопились. Они начали перестраиваться, пропуская вперед танки. Примерно через час колонна начала двигаться в обратном направлении - к развилке со стрелкой на столбе, указывающей неправильное направление в город Судак, переиначенное нами. Когда шум моторов уже еле доносился, мы с Юсуфом вышли из укрытия и вернулись на дорогу. Тележки наши с дровами были раздавлены танками, и мы, увидев это, впали в уныние.

- Вот так пошутили! - усмехнулся Юсуф. - Это ты виноват. Ты первый сказал: "Давай стрелку поменяем".

- Да, я только сказал, а ты сделал, - оправдывался я, стараясь снять с себя вину.

- Что будем делать? - спросил Юсуф.

- Как что? Пойдем в деревню, попросим у кого-нибудь тележки и перевезем оставшиеся дрова, - предложил я.

В это время со стороны развилки дорог послышался сильный взрыв и донеслась пулеметная очередь. Что это? Скорее всего немцы взорвали мост, чтобы наши их не догнали. Действительно, над тем местом, где располагался мост, поднялось облако черного дыма.

- Мост немцы взорвали, - подтвердил мою догадку Юсуф.

- Бежим быстрее домой. Здесь опасно оставаться. Видишь, что творится, - сказал я Юсуфу.

Мы помчались со всех ног к деревне. Когда пробегали мимо дома дяди Ибрагима, я увидел, что хозяин с любопытством смотрит в сторону гор, откуда мы только что вернулись, стараясь понять, что там произошло.

- Немцы мост взорвали, - сказал я, вернувшись к нему.

- Немцы уже уехали? - спросил он, держа меня за плечо.

- Да, они сначала "заблудились", но потом развернулись назад и уехали в сторону Судака, - сказал я, умолчав о том, что мы сделали со стрелкой.

- Если они взорвали мост, значит, они драпают, сынок, значит, скоро наши придут, может, и отец твой придет с ними вместе, - сказал он. Затем побежал к себе в мастерскую и вышел оттуда с лопатой и топором. Он почти бегом побежал в сторону моста и я, не понимая, зачем он это делает, увязался за ним. Может он решил восстанавливать мост, веря в то, что скоро вернутся наши и мост может им понадобиться?

Когда мы подошли к мосту, вернее к тому, что от него осталось, я был потрясен. Мост был полностью разрушен. Хотя мост был небольшой и под ним было не так глубоко, но без него проехать в этом месте не смогла бы ни одна машина.

- Сволочи, смотри, что наделали, - сказал в гневе дядя.

Он начал забрасывать камнями, брусьями от моста и всем, что попадалось под руки, огромную воронку. Я стал ему помогать. Вскоре к нам присоединились и другие люди из деревни, все работали засучив рукава, чтобы как-то восстановить дорогу. Кто катил большие камни, кто таскал бетонные блоки, отброшенные взрывом от моста, кто кидал в яму гравий. Неожиданно к мосту с ревом приблизились несколько наших тяжелых танков. За два с лишним года оккупации, мы впервые увидели наших улыбающихся солдат. Не помня себя от радости я кричал: УРА!!! Дядя Ибрагим молча вытирал слезы. Солдаты выскочили из танков, через образовавшийся после взрыва котлован перешли на другую сторону и стали здороваться и обниматься с нами.

- Немцы в деревне есть? - спросил офицер, подойдя к дяде.

- Нет, последние только что укатили, - сказал дядя, указывая рукой в сторону Судака.

- Далеко не уйдут! - уверенно заявил офицер и отдал солдатам приказ восстановить дорогу.

Мы с удвоенной энергией продолжали таскать камни, и, наконец первый танк осторожно начал спускаться к оврагу, как бы пробуя надежность переправы. Затаив дыхание, я следил за танком и молил бога, чтобы он благополучно переправился на нашу сторону. И вот чудо! Тяжелый танк с натужным ревом, как разъяренный зверь, устремился на нашу сторону, выравнивая дорогу мощными гусеницами. Он благополучно проехал, а за ним последовали и другие машины. Те уже уверенно сползали вниз и с таким же ревом выскакивали на нашу сторону. Я вскрикивал от радости, когда очередной танк оказывался на нашей стороне. Офицер, который командовал переправой, подошел к дяде Ибрагиму:

- Спасибо за помощь! - сказал он и пожал ему руку.

- Там, за деревней, заминировано, - предупредил дядя, - будьте осторожны.

- Спасибо за предупреждение, постараемся быть аккуратнее,

с нами едут саперы, они очистят дорогу от мин.

- Можно я поеду на танке? - попросил я офицера.

- Конечно, можно. Залезай и крепко цепляйся, - сказал он

весело.

Я подбежал к этой гудящей громаде сзади, вскарабкался на нее и радуясь, что мне повезло больше всех, стал ждать отправления. Офицер, отдав последние приказания, направился к головному танку. К этому времени к мосту подоспели еще и другие танки, переправа для них уже была готова. Танк, на который я взобрался, взревел, испуская черные облака дыма, и, сотрясая всю окрестность, мы

двинулись в путь.

Я ехал, предвкушая момент, когда меня увидят въезжающим на танке в деревню мои сверстники. Вот уж обзавидуются! Так оно и случилось. Услышав гул моторов, вездесущие мальчишки уже неслись на главную улицу деревни. И когда они на первом же танке увидели меня, то побежали рядом с танком, и, стараясь перекричать гул моторов, что-то у меня спрашивали. Я был счастлив. Танк остановился, и офицер, высунувшись из люка, спросил:

- Ну, как, герой, доехал?

- Доехал, только боялся, что нечаянно упаду, - честно признался я. Он улыбнулся и спросил:

- Далеко отсюда минные поля?

- За последним домом, за деревней - сказал я, слезая с танка.

- До свидания, герой, - попрощался офицер, махнул рукой, и машина с ревом тронулась в путь.

Это событие произошло 13 апреля 1944 года. Я не мог его не запомнить, потому что это был для меня самый радостный день - день освобождения от немецкой оккупации. Кроме того, вскоре я получил от отца письмо, солдатский треугольник.

После освобождения деревни был восстановлен колхоз, избрано правление, назначены бригадиры, и мальчишки, которым было по четырнадцать-шестнадцать лет, образовали свою бригаду и начали обрабатывать виноградники, так как весна вступила в свои права и необходимо было срочно приступать к полевым работам. День за днем стали приходить письма с фронта, и матери или жены солдат приходили к нам, чтобы я прочитал и перевел их, если они были написаны по-русски. Во всей деревне из мальчишек только я до войны учился в русской школе и поэтому свободно мог читать солдатские письма. Бабушка гордилась, что я такой грамотный. В такие дни она меня напутствовала, говоря:

- Ты сперва все письмо прочитай про себя, а потом переводи. Если вдруг окажутся плохие вести, сразу об этом не говори. Если пишут о том, что был ранен и лежит в госпитале, лучше тоже промолчать об этом, ведь женщины такие впечатлительные. Всю ночь спать не будут, думая о своих близких.

Я старался так и делать. О плохом умалчивал, чаще всего говорил, что тот, кто пишет жив и здоров, и они, радостные, уходили домой. И только после их ухода я рассказывал бабушке о плохих вестях. А потом уже бабушка сама, только ей одной известным способом, приложив массу усилий, чтобы смягчить плохую весть, сообщала о ней.

Эти дни были омрачены печальными событиями. Средь бела дня на окраине деревни взорвалась мина, и люди, привыкшие за годы войны к взрывам и автоматным очередям, не придали этому значения. Но вот черное облако после взрыва медленно проплыло над деревней, и не заставили себя ждать голоса рыдающих женщин. Когда я подбежал к месту происшествия, то был поражен: мой двоюродный брат Нури, самый младший сын моей тети Зинеп-тотай, наступил на противотанковую мину, которую немцы установили на обочине дороги у их виноградника. От мальчика ничего не осталось. Для меня это было большим потрясением. Хотя он был немного младше меня, мы с ним часто играли в разные игры. Только после этого случая я стал воспринимать всерьез постоянные опасения моей бабушки, как бы чего со мной не произошло.

Не успели мы отойти от этого потрясения, как к нам в дом в слезах прибежала соседка Эсма - невестка дедушки Решита. Она, плача, пыталась объяснить свое горе, но всхлипывания мешали ей толком рассказать, что произошло. Бабушка, опытная в таких делах, дала ей кружку воды. Она выпила и после этого смогла говорить.

- Папа упал и не может встать, - заявила она. Мы все знали, что папой она называет дедушку Решита, своего свекра.

- А что случилось? - пыталась внести ясность бабушка.

- У него левая нога и левая рука не действуют, а то, что он говорит, трудно разобрать, - опять заплакала Эсма.

Я побежал к ним в дом, чтобы оказать помощь, но, когда увидел распластанного посреди комнаты старика, понял, что с дедушкой Решитом случилось нечто непоправимое.

- Дедушка, что с тобой? - спросил я, пытаясь посадить его. Он пытался что-то сказать, но слова были невнятными. Левая

рука и нога у него были безжизненны, когда я взял его за левую руку, чтобы приподнять, она у него была как ватная, похоже было, что он ее не чувствует. Вскоре прибежали бабушка и тетя. Но, к сожалению, и они не в силах были чем-то помочь и что-либо сделать, чтобы облегчить его страдания.

- Его парализовало, дочка, какое горе! - сказала шепотом бабушка, выйдя в другую комнату.

- Надо уложить его в постель и теперь за ним придется ухаживать, как за малым ребенком. Ходить он не сможет, а разговаривать, возможно, и начнет, но трудно сказать, когда, - заключила бабушка. Она наставляла убитую горем соседку. - Ты при нем не плачь, ему и так тяжело. Он все понимает. Старайся его ободрить. Мы будем тебе помогать, не волнуйся. Береги дочку и возьми себя в руки, - говорила бабушка, успокаивая Эсма.

После того как общими усилиями старика подняли с пола и уложили в постель, видно было, он немного успокоился. Он внимательно смотрел на окружавших его людей. Я не отходил от его постели ни на шаг, а он молчал и только правой рукой держал меня за руку, давая понять, что эта рука у него работает. Все увиденное очень сильно подействовало на меня, я был взволнован и приходил в отчаяние при мысли, что ничем не могу помочь.

Когда вечером вернулся домой, то был немало удивлен: моя любимица Дюльбер, подняв голову вверх, выла и скулила. Каким-то своим, собачьим, чутьем она, вероятно, почувствовала, что с ее прежним хозяином произошло неладное, и таким образом выражала свое горе. Я стал ее успокаивать, приговаривая:

- Ты, Дюльбер, хороший, умный и верный пес, дедушка Решит . заболел, но он живой, успокойся.

Не знаю, поняла она меня или нет, но на прощание повиляла хвостом. Однако всю ночь продолжала выть и скулить. Утром я с разрешения Эсма привел собаку к дедушке Решиту. Она с радостью бросилась к своему прежнему хозяину, стала лизать его больную руку и немного успокоилась, увидев хозяина. Дедушка Решит тоже был рад этой встрече, и я впервые увидел, как у него покатились слезы. Я приходил к старику очень часто и подолгу сидел у его кровати.

Как я уже говорил, в апреле наши войска вернулись в Крым и устремились к легендарному Севастополю, освобождая на своем пути города и деревни от фашистов. Это наступление завершилось штурмом Сапун-горы. Нельзя не отметить тот факт, что в сорок первом году, когда немцы ворвались в Крым, то одиннадцатой немецко-фашистской армии под командованием генерал-полковника Э.Манштейна потребовалось девять месяцев, чтобы захватить Севастополь, а наши, когда вернулись, освободили город в считанные дни, показав чудеса храбрости при штурме Сапун-горы в начале мая 1944 года.

День завершения операции по освобождению Севастополя можно считать днем освобождения всего Крыма от фашистов.

В те дни мы с оптимизмом смотрели в будущее, так как самое страшное время, когда мы жили в оккупации, было позади. Мы строили новые планы в надежде, что война скоро кончится, отцы наши вернутся с фронта живыми и невредимыми, и мы по-прежнему будем жить и радоваться жизни. Но это нам только казалось. Судьба уготовила нам страдания и муки еще большие, чем мы испытали в годы оккупации.

Глава 14

Исаак Борисович внимательно слушал Энвера и поражался цепкой памяти молодого человека, который в деталях рассказывал о событиях десятилетней давности.

- Это хорошо, что ты помнишь все, что касается твоего народа. Но в те годы ты был еще так молод, что многого ты, конечно, мог и не знать, - сказал Исаак Борисович, положив руку на плечо Энвера.

- Это вы о чем? - заинтересовался я.

- О некоторых событиях в Крыму во время войны, о которых мне стало известно, - ответил он, печально глядя на своего собеседника.

- Пожалуйста, расскажите, что вы знаете. Меня интересует все, что связано с Крымом, с историей моего народа, - взволнованно

сказал Энвер.

- Разумеется, я тебе расскажу обо всем, что знаю, но очень прошу: информацию эту используй в свою пользу, не выдавая меня. Мне бы не хотелось никаких осложнений. Ты же знаешь, что меня уже полгода держат по так называемому "еврейскому делу", хотя и не находят против меня никаких улик.

- Догадываюсь, Исаак Борисович. Было бы это несколько лет назад, они бы быстро нашли любые "улики" и вы загремели бы на всю катушку. А сейчас они вынуждены хотя бы искать эти самые улики. Так о чем вы хотели мне рассказать, Исаак Борисович? Мне ведь тогда было четырнадцать лет, и я, естественно, не все тогда понимал. Кроме того, мы были лишены правдивой информации. Лживая пропаганда работала вовсю, никто не должен был сомневаться, что крымские татары - предатели и депортация их из Крыма - заслуженная кара за измену Родине. Впрочем, это касалось не только крымских татар, но и других депортированных народов.

- Ты прав Энвер, далеко не все тогда знали правду, - сказал Исаак Борисович, успокаивая разволновавшегося Энвера. - Это началось, еще задолго до выселения вас и других из Крыма. Еще в начале войны руководство СССР решило использовать еврейские общины, проживающие за границей, чтобы выколотить у них деньги для борьбы с фашизмом. Сталин рассчитывал таким образом получить десять миллиардов долларов от Запада. Для этих целей в Москве был организован "Еврейский антифашистский комитет". Во главе этого комитета были поставлены Михоэлс и Фефер. В 1943 г. Михоэлс по заданию Берия побывал в США, где он должен был прояснить реакцию влиятельных еврейских организаций и лиц на вопрос о создании автономной еврейской республики в Крыму и оказании помощи СССР в обустройстве этой республики. Идея создания в Крыму автономной еврейской республики была положительно воспринята и руководством США. Американский делец Гольдберг, имевший большое влияние в Белом доме, не скрывал планов американской дипломатии. "Крым должен стать еврейской Калифорнией", - заявлял он.

Руководители еврейского антифашистского комитета активно включились в работу по реализации этого плана, чтобы помочь своему народу, который понес огромные потери уже в самом начале Второй мировой войны. К этому делу была привлечена и жена Молотова - Полина Семеновна Жемчужина, еврейка по национальности, влиятельная тогда женщина. Она в то время обладала немалой властью не только как жена Молотова, Наркома иностранных дел, но и как друг семьи Сталина и авторитетный работник наркомата, решавшая вопросы на уровне правительства. Когда Михоэлс по заданию антифашистского комитета встретился с Жемчужиной и ознакомил ее с планом создания в Крыму Еврейской Автономной Республики, Полина Семеновна одобрила его и согласилась оказывать всяческую поддержку.

- Кое-что я уже понял, Исаак Борисович, - сказал Энвер после некоторого раздумья. - Однако неужели для того, чтобы выкачать эти деньги, нужно было так жестоко обойтись с народами, проживавшими в Крыму? Ведь тогда из Крыма были выселены не только крымские татары, но и греки, армяне и болгары. А как дальше развивались события?

- В те майские дни, - продолжал "интеллигент", - после окончательного освобождения Крыма в Москве под председательством Сталина заседал Государственный Комитет Обороны СССР. На повестке дня, кроме обычных военных вопросов, стоял вопрос о судьбе Крымского полуострова. Можно представить себе, как проходило тогда это заседание.

- Послушаем товарища Молотова, - очевидно, сказал Сталин, закуривая трубку, - у него есть очень интересная информация.

Молотов, уже готовый к этому выступлению, держал в руках свои очки и тщательно протирал стекла.

- Кроме экономических вопросов, которые необходимо решить после освобождения Крыма, - начал, наверное, свое выступление Молотов, нам надо рассмотреть и политические вопросы, связанные с Крымом. Прежде всего это касается притязаний Турции на Крым. На протяжении всей войны Германия вела закулисную дипломатическую игру с Турцией, склоняя ее к открытию второго фронта с вводом войск на Кавказ. Таким образом, Гитлер хотел прорваться к азербайджанской нефти. Но Турция сохраняла нейтралитет, пока не будет полной гарантии того, что за участие в этой акции Турция получит Крымский полуостров. Основным аргументом для Турции служили исторические факты, относящиеся ко времени, когда Крымское ханство было вассалом турецкого султана. Проживающих в Крыму татар они считали турками и на этом основании требовали присоединить Крым к Турции.

Германия не соглашалась на такие условия, так как Крым был нужен ей самой. Весь южный берег Крыма был уже поделен между представителями руководства Германии.

- На пути продвижения немцев по нашей стране, - продолжал Молотов, - крымские татары были первыми оккупированными мусульманами. Геббельс на весь мир раструбил о своей лояльности к мусульманской религии, о том, как немецкое командование терпимо относится к крымским мусульманам.

- Это понятно, они планировали захватить Кавказ и Среднюю Азию с проживающими там мусульманами и потому вели активную пропаганду, - уточнил Сталин, прохаживаясь по кабинету.

- У меня есть данные о жертвах крымских мусульман, уничтоженных немцами за годы оккупации Крыма, - не удержался Ворошилов, который только что вернулся из Крыма, где был в составе делегации по сбору материала о нанесенном ущербе в годы оккупации Крыма немцами.

Сталин взмахом руки дал понять, чтобы Молотов продолжал выступление.

- Меня настораживают эти факты, и я боюсь, что последние наши успехи на фронтах заставят Гитлера согласиться отдать Крым Турции взамен открытия второго фронта, - продолжал Молотов. - Мы должны лишить Геббельса использовать крымских мусульман в своей пропаганде, а Турцию - притязаний на Крым. Для этого считаю необходимым вывезти из Крыма представителей тех народов, которые могут послужить причиной для территориального спора между нами и Турцией, - закончил свое выступление Молотов.

- Надо подумать, как это сделать, - сказал Сталин, который все время прохаживался по ковру, держа в руке потухшую трубку, - думаю, что правильно будет всех мусульман выселить из Крыма и сосредоточить компактно в одном месте, например, в Средней Азии.

Ворошилов, собиравшийся выступить с отчетом правительственной комиссии со сведениями об уроне, который понес Крым за время оккупации, о жертвах среди мирных жителей, в том числе и среди крымских татар, расстрелянных и замученных фашистами, после выступления Молотова и поддержки Сталиным его предложения о выселении коренных жителей за пределы Крыма, отказался от выступления, боясь войти в противоречие со Сталиным, и сделал вид, что согласен с доводами Молотова.

Неизвестно, обсуждала тогда Жемчужина с Молотовым план создания в Крыму Автономной еврейской республики или нет, теперь трудно судить, но выступление Молотова с предложением очистить Крым от коренных народов говорит о том, что он способствовал осуществлению этого плана, может быть и, потому, что идея первоначально принадлежала Сталину, который надеялся таким образом получить деньги от Запада. Молотов, который всегда поддерживал Сталина, не мог поступить иначе и в этой ситуации. В годы войны американцы зорко следили за положением дел на фронтах. Они выжидали. После того как стало ясно, что Германия проигрывает эту войну, а ее войска оставляют оккупированные территории, за океаном спешно стали разрабатываться планы послевоенного переустройства мира. И главной целью было обеспечение превосходства Америки над остальными государствами. Только со временем станет известным факт, что далеко за океаном вынашивался план создания в непосредственной близости от границ Советского Союза военных баз, которые могли бы держать под прицелом всю территорию СССР.

В то время Америка успешно работала над созданием атомной бомбы. Тогда еще не было ракет и для применения этой бомбы требовались военные базы с аэродромами. Вот мы и подошли к тому, почему Америка так поддерживала идею создания в Крыму автономной еврейской республики. Ведь по прошествии какого-то периода можно было на базе этой республики создать независимое еврейское государство под патронажем США. Очевидно, подобное развитие событий было предугадано советскими дипломатами и разведкой, и потому далеко идущим планам американцев не суждено было сбыться. Получается, что высланные из Крыма народы пострадали из-за того, что оказались в поле дипломатических игр. Еврейский же народ не получил обещанную республику. Более того, после окончания войны в СССР началась травля евреев под разными предлогами.

Что же касается Жемчужиной, вовлеченной в политические игры, то она как агент иностранной разведки была арестована, и Молотов ничего не смог сделать, чтобы спасти свою жену. Еще худшая участь постигла Михоэлса.

Но вернемся к тому заседанию Государственного Комитета обороны. Сталин долго еще ходил со своей потухшей трубкой, не принимая окончательного решения. Может, у него были какие-то сомнения?

- Может, он вспомнил того контуженного танкиста - крымского татарина, которого он видел во дворе Академии бронетанковых войск при осмотре подбитых немецких танков? - перебил Энвер рассказчика. - А может, ему вспомнились старые обиды? Когда Сталина в 1922 году правительство послало в качестве особого уполномоченного на Северный Кавказ устранить назревшую там угрозу националистических всплесков среди ингушей и чеченцев? Он потерпел там позорное поражение, так ничего и не сумев сделать. Правительство вынужденно было направить туда нового уполномоченного - Вели Ибрагимова, крымского татарина, который во время гражданской войны командовал контрразведкой Кавказского фронта. Конфликт, возникший между чеченцами и ингушами, он уладил мирным путем. Свои обиды Сталин не забывал. Ведь не зря, говорят, тогда он обронил фразу: "Вели, подрыв моего авторитета я тебе никогда не прощу!" И не простил. В 1928 году Вели Ибрагимов был расстрелян. Не простил он и ингушам и чеченцам, с которыми не смог в свое время справиться, и в 1943 году выслал их из родных краев.

Теперь очередь была за крымскими татарами.

- Трудно сказать, какими мотивами руководствовался Сталин в те минуты, - продолжал "интеллигент", но после раздумий он

сказал Берии:

- Подготовь постановление о высылке крымских татар.

- Как сформулировать причины высылки? - спросил Берия, смотря на Сталина поверх своего пенсне.

- Меня спрашиваешь? Ты в этом деле мастер! Придумай какую-нибудь "легенду", - бросил Сталин, недовольный тем, что обращаются к нему по пустякам.

- "Легенду", "Крымскую легенду", - усмехаясь, поддержал Калинин, который сидел все это время молча и безучастно созерцал все происходящее, поворачиваясь своей бородкой то вправо, то влево. Он никогда не вступал в политические дебаты, так как боялся за себя. После ареста жены всесоюзный староста боялся всего и всех и был послушным орудием в руках Сталина.

- Хорошо, пусть будет крымская "легенда", - согласился Берия. Он действительно был мастер наклеивать ярлыки. Но раньше это касалось отдельных арестованных или групп людей, обвиняемых в шпионаже, вредительстве и т. д., но обвинить целые народы Это была задача не из простых. Ведь всех от мала до велика, от младенцев до стариков не назовешь шпионами и вредителями, тем более, что мужская часть населения находится на фронтах. Много там и смешанных браков - с армянами, греками, болгарами. Берия пытался уточнить поставленную перед ним задачу.

- Слушай, ты как на базаре торгуешься. Когда нам разбираться, кто армянин, кто грек, кто татарин, всех выслать, и очистить Крым, - сказал возмущенный несвойственной Берии нерасторопностью Сталин.

Берия, посмотрев по сторонам и выждав момент, когда Сталин проходил мимо него, по-грузински что-то тихо сказал Сталину. Тот усмехнулся и, подойдя к Калинину, сказал:

- Как маленький! Просит за эту операцию наградить его орденом Нахимова.

- Ну, как же? За такую операцию, шутка ли, целый полуостров будет освобождать, нельзя не наградить. Он наверняка придумает хорошую "Крымскую легенду", - в тон Сталину поддержал Калинин.

- Значит вот так, Исаак Борисович, решилась тогда судьба моего народа? - с возмущением сказал Энвер. - Эти люди, если их можно назвать людьми, обрекли на гибель целый народ. Не пощадили ни стариков, ни женщин, ни детей. В первый год после депортации погибла третья часть крымских татар. От голода и болезней умирали целыми семьями, некому было даже хоронить. Это был настоящий геноцид. До сегодняшнего дня народ мой не может оправиться от того чудовищного злодеяния, которое совершили тогда кремлевские вожди, - в отчаянии говорил Энвер.

- Да, шла страшная война, и люди у власти могли безнаказанно творить все, что хотели. Кто мог удержать их от принятия тех или иных решений? Международные институты в то время были изолированы от Советского Союза, кремлевские вожди, как ты их называешь, не боялись никакого возмездия за свои злодеяния и преступления, - с грустью сказал Исаак Борисович.

Глава 15

После долгого перерыва, Энвера наконец вызвали на допрос.

В кабинете, кроме следователя, оказались еще двое незнакомых Энверу майоров. Они пристально смотрели на арестованного, пытаясь, очевидно, по внешнему виду определить, с кем им придется иметь дело.

- Здравия желаю! - по-военному приветствовал их Энвер, также пытливо глядя на них.

- Здравствуйте, - сухо ответил один из них, рыжеволосый, с худым заостренным носом. Он сидел рядом со следователем, и по всему чувствовалось, что он старший из вновь прибывших на допрос.

- Ну что, начнем? - спросил Серегин, раскладывая на столе бумаги.

- Конечно, а то я уже потерял всякую надежду увидеть вас, - ответил Энвер, улыбаясь. - Вы что, болели?

- Нет, не болел. Я проверял ваши последние показания.

- Ну и много я чего наврал?

- Нет, все подтвердилось. Действительно, ваш отец, когда вас выселяли, был на фронте.

- Я и сегодня готов давать правдивые показания, но прежде чем начать, мне бы хотелось узнать, кто еще заинтересовался моей персоной. УЖ не прокурор ли Корягин со своей шпиономанией прислал вас? - спросил Энвер, обращаясь к рыжему майору.

- Какой еще Корягин? Мы не из прокуратуры. Мы из отдела, занимающегося спецпереселенцами. Нас интересуют некоторые факты и подробности, связанные с депортацией и спецпоселениями.

- Если вы здесь с целью ужесточения режима в зонах проживания депортированных, чтобы не было побегов, подобных моему, то я отказываюсь давать показания, - сказал Энвер, поднимаясь со стула.

- Нет, успокойтесь, - сказал тот же майор, - нам надо получить от вас максимум информации о выселении крымских татар. Вы - очевидец этого и можете рассказать нам обо всем, что произошло тогда в Крыму.

- Для чего это вам? Разве вам не известно, как нас тогда в течение суток выдворили из домов?

- Мы знакомы только с официальной информацией, а нам интересно знать, как это происходило на самом деле.

- Если вы хотите послушать об этом из чистого любопытства, то не имеет смысла тратить время. Если же, выслушав меня, вы готовы были бы облегчить жизнь моих земляков и родственников, то я давал бы показания и днем, и ночью.

- Мы готовим материал для упразднения спецкомендатур в местах поселения крымских татар, поэтому ваши показания помогут нам прояснить некоторые непонятные нам факты.

- Какие, например? - оживился Энвер.

- Протоколы ваших допросов свидетельствуют, что ваш народ не сотрудничал с оккупантами. Весь народ не может быть предателем. Если и были отдельные личности, как и на других оккупированных территориях, то их всех уже выявили и изолировали, и каждый получил по заслугам. .Мы понимаем, что люди, которые сейчас находятся в спецпоселениях, страдают от чудовищной ошибки. И хотим исправить эту ошибку.

- Если вы говорите правду, то вы делаете большое дело, и я готов вам помогать.

- Хорошо, начнем "работать", - сказал Серегин.

- Если можно, я буду давать показания, как и раньше, подробно. Думаю, присутствие гостей не изменит наш обычный порядок, - сказал Энвер.

- Можете начинать, - сказал Серегин.

- Я уже говорил, что после освобождения Крыма от фашистов настроение у людей поднялось, стали приходить письма с фронтов, от сыновей, мужей, братьев. Все приступили к работам на виноградниках, хотя война еще не закончилась и всюду были ее приметы. По деревне то и дело проходили воинские части в направлении Севастополя, а в обратном шли пленные. За эти дни мы, мальчишки, увидели много разного воинского снаряжения и всякой техники. Почти у каждого дома вечерами останавливалось на ночлег какое-нибудь танковое подразделение, а наутро его уже и след простыл. Бабушка относилась к танкистам дружелюбно, не то что к немцам или румынам. Она их жалела и молилась Аллаху, чтобы он сохранил им жизнь, так как они еще молоды и дома их ждут матери, проливая слезы.

Однажды через деревню вели пленных румынских солдат. Их было более двухсот. За деревней в фруктовом саду им разрешили сделать привал. Мальчишки, народ любопытный, наблюдали за происходившим издали. Пленных, каждого по очереди, наши солдаты обыскивали и что-то записывали, видимо, регистрировали всех. После этой процедуры им разрешили свободно ходить по саду, и они, воспользовавшись этим, спустились к речке, которая текла тут неподалеку, пили воду и умывались. Те, которые ждали своей очереди, сильно волновались, так как среди них оказался один переодетый в румынскую форму подозрительный человек, который свободно говорил по-русски, но читать не умел. Его тут же расстреляли без суда и следствия на глазах у всех. Я впервые в своей жизни видел такое, и это произвело на меня большое впечатление. Я уже тогда задумался над тем, что такое война и что она с собой несет. Убить человека тогда ничего не стоило. Я видел, как солдаты просили офицера, чтобы им разрешили "шлепнуть" пленного, говорящего по-русски. Никого тогда не интересовал вопрос: кто он, что заставило его надеть румынскую форму. После расстрела румынские солдаты еще больше занервничали. Некоторые принялись прямо руками разгребать землю, делая небольшие углубления, и что-то прятать в них. Они не знали, за что был расстрелян этот солдат, и каждый боялся, что его постигнет та же участь. Но все обошлось и вскоре их увели дальше в тыл. Когда пленные ушли, мы сразу же побежали к этим ямкам в надежде найти что-нибудь интересное для нас. Но были разочарованы. Среди спрятанных вещей были кресты на цепочке, карманные иконы, кольца из простого металла и всякая мелочь, которая не представляла никакой ценности. Среди вещей, которые нашел я, был кисет, сшитый из парашютного шелка. Я подумал, что внутри табак, но когда заглянул внутрь, был изумлен. В кисете было много кремниевых камней для зажигалок. Я бегом побежал домой, чтобы поделиться радостью с бабушкой и тетей.

- Где ты это взял? Украл? Да? - допытывалась бабушка, вырвав из моих рук находку.

- Нет, нашел в саду, где обыскивали румынских солдат, - оправдывался я, зная, что за воровство мне несдобровать.

- Что там внутри? Покажи.

- Камушки от зажигалок, - отвечал я.

- А зажигалок не было? - спросила она, надеясь, видно, решить проблему с огнем. Как курящий человек она вечно испытывала трудности с прикуриванием.

- Нет, только еще икона и кресты, - сказал я, вытаскивая свои

трофеи.

- Это отнеси соседям, а икону подари деду Косте. Они любят кресты и сами крестятся, - сказала бабушка. - И сосчитай, сколько там этих камушков.

Я с удовольствием принялся пересчитывать их и вскоре радостно доложил: "Бабушка, ровно сто двадцать пять штук, что с ними делать?". Я и правда не знал, что делать с этим добром.

- Спрячь в надежное место, может, когда-нибудь пригодятся, если достанем зажигалку.

Довольный своей находкой, я спрятал кисет в портфель с учебниками, которые по требованию бабушки за годы оккупации про-, читал не один раз. Школы не работали, и она требовала, чтобы ' я занимался самостоятельно.

Я подозвал к себе своего четвероногого друга и пошел к друзьям поделиться новостями. Этот день для меня был самый радостный. В кармане лежало письмо от отца, и я теперь знал, что он жив и воюет с врагом, в портфеле лежала моя находка, за которую бабушка меня не отругала. Кругом цвели сады, и воздух, насыщенный ароматом цветения, наполнял меня радостью. Мне хотелось петь, плясать и сделать что-то такое, чтобы посмеяться от души. Мое настроение передалось Дюльберу, он забегал вперед и, высоко прыгая, громко лаял.

- Ты моя умница, ты моя красавица, - хвалил я поглаживая собаку, а она так и норовила лизнуть меня в лицо, высказывая любовь ко мне. Я направился к двоюродному брату Юсуфу и сестре Фатьме.

Я шел по центральной улице деревни и увидел, как подъехали и остановились несколько машин с вооруженными солдатами. Тогда это было обычным явлением, через деревню проходило много воинских частей. Я, конечно, не мог пройти мимо и, чтобы удовлетворить любопытство, приблизился к машинам. Но меня прогнали прочь. Я был удивлен. Раньше наши солдаты относились к нам, мальчишкам, дружелюбно, жалели нас. "Мне даже на танке удалось прокатиться, а эти просто подойти поближе к машине не дают", - обиженно думал я. Когда я вернулся от друзей домой, то у дверей дома застал одного из вновь прибывших офицеров. Он пытался что-то выяснить у бабушки, но, так как она по-русски не понимала, а тетя была на работе в колхозном саду, разговор у них не получался. Увидев меня, бабушка обрадовалась и сказала:

- Энвер, он уже несколько раз приходил, что-то его интересует. Не знаю, что ему надо. Поговори с ним, но обрати внимание, что взгляд у него недобрый.

- Ты говоришь по-русски? - спросил офицер, обращаясь ко мне.

-Да, я учился в русской школе, - ответил я, хвастаясь своими познаниями в языке.

- А кто еще здесь живет?

- Как кто? Мы живем.

- Кто это мы?

- Я с бабушкой и тетя с сыном.

- А где они?

- Она работает в колхозном саду, и сын вместе с ней.

- Значит, вас всего четверо, - сказал он, что-то записав себе в блокнот и, удовлетворенный, повернулся и вышел.

- Что ему надо? - спросила бабушка.

- Спрашивал, кто тут живет.

- Зачем это ему?

- Не знаю, он не сказал.

- Может, хотят разместить у нас дома солдат?

- Не знаю, бабушка, об этом он ничего не сказал, - ответил я, сам не понимая, зачем этот офицер задавал такие странные вопросы.

И мы принялись за свои обычные дела. Бабушка готовила ужин, я принес ей дрова, чтобы все у нее было под рукой, и отправился навестить дедушку Решита.

- Энвер, к вам приходил военный? - спросила Эсма, когда

я пришел к ним.

- Да, приходил, и спрашивал, сколько человек живет в нашем доме.

- И у нас спросил то же самое. Что бы это значило?

- Не знаю. Наверное какая-нибудь часть прибудет к нам на постой, - сказал я, повторяя предположение моей бабушки.

- Наверное, ты прав, - сказала Эсма, посчитав эту версию

обоснованной.

- Дедушка Решит, как себя чувствуете? - спросил я, подойдя

к старику.

- Уже лучше, - сказал он, и удивился тому, что он говорит уже

так, что его можно понять.

- А у нас радость, Энвер, - сказала Эсма, - сегодня мы тоже получили письмо. От мужа. Наверное, на радостях папа заговорил. Я уже понимаю, что он говорит. Мы так обрадовались письму. Он пишет, что был ранен и лежал в госпитале, а теперь подлечился и опять на фронте.

"Вот и дедушка Решит поправляется", - подумал я и поспешил домой поделиться этой новостью с бабушкой. За ужином тетя с Сетибрамом рассказывали, как они работали в саду.

- Так обильно и красиво цветут в этом году сады. Деревья прямо как невесты, накрытые белым покрывалом. Быть хорошему урожаю в этом году, мама, - сказала тетя, обращаясь к бабушке.

- Дочка, цветение - это еще не урожай. Надо, чтобы плоды вызрели, только тогда можно говорить об урожае, - ответила бабушка, умудренная опытом.

- Да, это так, мама, но сегодня уже семнадцатое мая, во второй половине мая заморозки бывают редко, поэтому я так говорю, - рассуждала тетя, отстаивая свою точку зрения.

- А я вот что нашел сегодня, - вклинился я в разговор взрослых, показывая свою находку.

- Что там в кисете? - полюбопытствовала тетя.

- Угадай, тогда покажу, - сказал я и потряс кисетом.

- Табак, - уверенно ответила она.

- А вот и нет, там камни для зажигалок, - ответил я.

- Где взял? - строго спросила она.

- Нашел в саду, - ответил я, уже уверенный, что меня за это ругать не будут.

- Мне тоже дай посмотреть, - сказал Сетибрам и стал вырывать у меня из рук кисет.

- Нет, в руки тебе не дам. Хочешь, так смотри, - я раскрыл кисет и разрешил ему взглянуть внутрь. Не знаю, увидел он там что-нибудь или нет, но это его удовлетворило, и он согласился идти спать. Довольные проведенным днем, мы тоже легли спать, запланировав на завтра много житейских дел, которых хватает в любом доме.

Ночью нас разбудил сильный стук в дверь. Дюльбер, которая обычно мирно спала ночью, металась по двору и не переставая лаяла. Первой с постели встала бабушка, она была самая храбрая в нашей семье.

- Мама, кто это может быть среди ночи? - испуганно спросила тетя, тоже вскочив с постели.

Стук в дверь становился все громче и сильнее, похоже, били сапогом или чем-то металлическим.

- Не знаю, дочка, может, немцы опять вернулись. Но кто бы это ни был, пришел он не с добрыми намерениями, вон как собака надрывается, - ответила бабушка, подойдя к двери.

- Кто там? - спросила она по-татарски.

- Открывай быстрей!!! - послышалось за дверью.

- Бабушка, не бойся, это не немцы, это наши, по-русски говорят, открой, я спрошу что случилось, - сказал я.

Когда бабушка открыла дверь, я увидел три силуэта - вооруженных автоматами солдат, которые стояли у входа, а четвертый немного позади, он отгонял собаку. Тетя Тотай зажгла керосиновую лампу и тоже подошла к нам. Среди солдат я увидел того офицера, который вчера ходил по домам и выспрашивал, где сколько человек проживает. Бабушка тоже узнала его:

- Смотри, это тот, который вчера ходил по дворам. Я сразу отметила, что взгляд у него недобрый.

- Да, бабушка, ты еще мне об этом сказала.

Тем временим этот самый офицер громко, хорошо поставленным командирским голосом стал говорить.

- Решением государственного комитета обороны вы высылаетесь из Крыма, на сборы вам дается двадцать минут. Сбор во дворе конюшни - на окраине деревни, - услышали мы.

Это и было началом трагедии моего народа. Услышав слово "высылаетесь", тетя вскрикнула, воздела руки к небу, и громко зарыдала, она едва не потеряла сознание. Боясь, что она вот-вот упадет вместе с лампой, я подскочил к ней и, поддерживая ее, взял из рук лампу и поставил на подоконник. Бабушка, которая ничего не поняла из слов офицера, кинулась ко мне выяснять, что он сказал. Напуганный реакцией тети, я, опасаясь того же со стороны бабушки, промямлил что-то невнятное. Я не отходил от тети, боясь, что с ней что-нибудь случится. Она молотила кулаками об стенку и причитала: "За что нам такая кара, в чем мы провинились? За что мы должны умирать в ссылке?" Неведомо у кого спрашивала она в который уже раз, за что, за какие грехи ее опять изгоняют из родного дома. Сетибрам, проснувшийся от крика матери, тоже начал плакать, а мы с бабушкой, еще до конца не осознав того, что происходит, какая беда обрушилась на нас, стали их успокаивать.

- Тетя, не плачь, скоро узнаем, в чем дело, может, это ошибка, может, нас хотят куда-то отослать на время боев, - придумывал я, чтобы успокоить тетю.

- Ты не знаешь, что такое высылка! Это смерть всем нам. Я потеряла в ссылке своих четверых детей и мужа, - кричала она

в отчаянии.

- Не надо плакать, тетя, я сейчас сбегаю посмотрю, что в деревне происходит, - сказал я, усаживая ее на кровать. На улице стоял солдат с автоматом и внимательно следил за происходящим в доме. Видя, что я куда-то направляюсь, он остановил меня:

- Куда надумал? Вам собираться надо, а не прогуливаться! - сказал он строго, как бы предупреждая, что мы уже не вправе, делать что-либо самостоятельно.

- Мне надо посмотреть, кого выселяют, - буркнул я.

- Не волнуйся, из ваших здесь никого не оставят, - усмехнулся он.

То, что творилось в маленькой горной деревне, описать трудно. Вся деревня была разбужена одновременно. Всюду слышался женский и детский плач. Собаки бешено лаяли, коровы мычали. Была страшная ночь. Около меня появилась бабушка, которая не переставая молилась.

- Сынок, что происходит? Скажи наконец толком, что сказал этот человек? Почему все вокруг плачут? Может, землетрясение, а мы не почувствовали толчков? Скажи, не тяни.

- Бабушка, я не знаю почему, но этот офицер сказал, что по решению какого-то комитета нас высылают из Крыма, и через двадцать минут мы должны быть во дворе конюшни колхоза.

Мы вернулись домой и застали такую картину: тетя и Сетибрам, обнявшись плакали. Тетя причитала, что ей опять предстоит рубить на Урале лес и хоронить последнего своего сына, как в тридцатые годы. Бабушка быстро подошла к тете и строго сказала:

- Возьми себя в руки. У нас нет времени, надо быстро одеваться и идти к месту сбора людей. Вся деревня на ногах, всех выселяют, не только нас.

Бабушка пыталась втолковать тете, что горе обрушилось не только на нее. Бедная бабушка, тогда еще она не знала, что горе это пришло во все татарские дома Крыма.

Тетя немного успокоилась и прислушалась к тому, что говорила бабушка.

- Дочка, вся деревня плачет, такое было однажды, когда произошло землетрясение. А сейчас вот не землетрясение, нас куда-то увозят, одевайся и пойдем. Энвер, помоги Сетибраму одеться и сам одевайся, - командовала она, на ходу собирая какие-то вещи.

Подойдя к стене, где висел Коран в красивой, расшитой узорами сумочке, она сняла его вместе с сумочкой, поцеловала и больше не выпускала из рук. В это время раздался плач нашей соседки Эсма, она, заливаясь слезами, говорила:

- Пришли военные и сказали, чтобы через двадцать минут мы были на конюшне. Как я могу быть там через двадцать минут с пятилетним ребенком и со стариком, который не может ходить? - кричала она.

- Дочка, успокойся и иди домой, разбуди ребенка, одень его, собери самые необходимые вещи и жди нас, мы поможем отвезти отца на место сбора, - сказала бабушка спокойным голосом.

Я был восхищен выдержкой моей бабушки, ее хладнокровием в такой ситуации. Тетя бросилась одевать сына, хотя ему уже было восемь лет и он всегда одевался сам.

- Скорее, скорее, - торопила бабушка, роясь в сундуке. Она извлекла оттуда узелок, в котором хранились ее похоронные принадлежности. Она шутя называя эти вещи "приданым".

Тетя, слегка оправившись от нервного шока, быстро оделась и, расстелив посреди комнаты большой платок, стала бросать туда нашу одежду и все, что считала необходимым, связала в узел и, опять заплакав, сказала:

- Мама, что же это такое? Разве можно за двадцать минут собраться, если предстоит такой долгий путь? Когда нас в тридцатом году высылали, мы заранее знали, что нас вышлют, и у нас было время подготовиться, а сейчас что они с нами делают? Ведь посылают на верную гибель.

Бабушка подошла к дрожащей от страха дочери, обняла ее и снова попыталась успокоить:

- На все воля Аллаха, дочка, что суждено, того не миновать. Тогда ты была на Урале одна и поэтому не смогла сберечь детей. Сейчас мы все будем вместе. Свет не без добрых людей, не дадут нашим детям умереть.

И тут в дверях появился тот самый офицер с "недобрым взглядом".

- Вы почему еще не на сборном пункте? - строго спросил он.

- Мы собираем вещи, - испуганно ответил я, словно в чем то провинился перед ним.

- Немедленно отправляйтесь туда, - приказал он и направился к другому дому - подгонять замешкавшихся.

Мы вышли с вещами на улицу. По дороге, ведущей в сторону конюшни, шли люди. Кто-то плакал, кто-то читал молитву, поток стариков, женщин и детей проходил мимо нашего дома.

- Энвер, открой курятник, пусть куры выйдут, когда рассветет, а то они, закрытые, с голоду подохнут, - вдруг вспомнила бабушка о своих подопечных.

Я быстро выполнил поручение бабушки и подозвал к себе Дюльбер.

- Дюльбер, не бойся, я тебя не брошу, - погладил я ее, видя, как она волнуется.

- Энвер, посмотри еще, Эсма ушла или дома, - попросила бабушка.

Я забежал в дом: Эсма с дочкой и стариком, одетые, сидят и ждут нас.

- Бабушка, они нас ждут! - закричал я, выбежав на улицу.

Надо было помочь им доставить к месту сбора парализованного старика. Мы никак не могли сообразить, на чем его отвезти. И тут меня осенило:

- Давайте, я отвезу его на тележке, - предложил я, что выход из положения найден. Пожалуй, это был единственно возможный выход.

Я быстро прикатил из сарая тележку и установил у крыльца дома. Эсма вынесла подушку, вместе мы с трудом перетащили старика из кровати в тележку, и усадили его на подушку. Я был рад, что мы не бросили старика, не оставили его, беспомощного, одного.

- Эсма, выпусти баранов и кур из сарая, - сказала бабушка. Эсма тут же бросилась выполнять указание бабушки.

- Тетя Мерьем, как вы добры к нам, что бы мы делали без вас. Когда муж вернется с фронта, я ему все расскажу, как вы помогли нам в самые тяжелые минуты. Я так благодарна вам, - утирала слезы Эсма.

- А чего нас благодарить. Это долг каждого помогать друг другу. Вернется муж с фронта, и ты ему расскажешь обо всем, что с нами случилось. Я думаю, мы запомним этот день? - сказала бабушка, трогаясь в путь.

И мы медленно направились к окраине деревни, куда стекался народ. К этому времени стало уже рассветать. Собаки, которые недавно отчаянно защищали своих хозяев, теперь понуро шли рядом с ними, провожая их в дальний путь. Выпущенная на свободу живность беспорядочно бродила по улицам деревни. Наконец мы подошли к колхозной конюшне, где и было приказано всем собраться. В большой двор, обнесенный каменной стеной высотой около двух метров, раньше загоняли табун колхозных лошадей. Теперь сюда загоняли людей. Впустив туда, обратно никого не выпускали. Со всех сторон конюшня была окружена солдатами, а на пригорке стоял пулемет, готовый в любую минуту открыть огонь в случае неповиновения. Недалеко от входа стояли офицеры и оживленно о чем-то переговаривались. Один из них обратил внимание на то, что я везу дедушку Решита на тележке.

- Что с ним? Почему на тележке? - спросил он.

- Он не может ходить, парализованный он, - ответил я, и покатил тележку дальше.

- Остановись! - приказал тот же голос. Мы все остановились в ожидании дальнейших приказаний. "Остальные идите, идите туда", - кивнул тот же офицер на ворота конюшни.

- Куда его такого в машину и поезд, - сердился офицер.

- Он с нами, мы ему помогаем. У него сын на фронте, он офицер, летчик, - пытался я разжалобить его.

- Что у него на лбу написано, что у него сын на фронте?

- Он недавно письмо прислал. Был ранен, в госпитале лежал, а теперь опять на фронте, - изо всех сил старался я защитить дедушку Решита, чтобы знали, что он не одинок и есть кому за него вступиться.

- Где это письмо? - заинтересовался офицер.

- Я не знаю, надо спросить у тети Эсма. Наверное, оно осталось дома, ответил я, ожидая разрешения на въезд.

Тут вмешался майор, очевидно, самый главный из всех и разрешил мне с тележкой въехать в общий загон для людей. Когда мы въехали во двор, там было уже полно народа. Старики и старухи беспрерывно читали молитвы, женщины, утирая слезы, успокаивали плачущих детей. Многие, несмотря на теплый майский день, были одеты по-зимнему, потому что мало кто сомневался, что зимняя одежда пригодится, а на себе тащить было легче. Те, кто не знал русского языка, до сих пор до конца не понимали происходящего. Почему-то всех мучила жажда, но воды нигде не было.

- Где письмо от мужа? - спросил я у Эсма, когда подъехал к ним.

- Я его положила в Коран. Оно в узле с вещами, - сказала Эсма.

- Ты не можешь его достать?

- Могу, но для чего?

- Хочу показать тому офицеру, который не пускал меня с дедушкой. Вдруг им взбредет в голову оставить дедушку здесь, что тогда с ним будет?

- Хорошо, только верни мне, - она развязала узел, и достала письмо.

- Я сейчас покажу и верну, - сказал я, забирая письмо. Подойдя к часовому у ворот, я попросил:

- Мне надо показать письмо майору.

- Хорошо, выходи, - разрешил он, и я оказался за воротами.

- Вот письмо от сына старика, - протянул я письмо тому офицеру.

Он взял письмо, внимательно посмотрел на печать и спросил:

- Где он служит?

- Не знаю, знаю только, что он летчик. До войны окончил авиационное училище и тогда уже был офицером.

- Товарищ майор, похоже, это действительно семья офицера. Что с ними делать? - обратился он к главному начальнику.

- Не знаю, указаний по такому поводу не было.

- Может, оставим их до выяснения. Если это правда, что он еще до войны был офицером, то теперь наверняка в звании не ниже вашего, майор.

- Я думаю, старика вместе с теми, кто за ним ухаживает, можно оставить до выяснения, - сказал майор.

- Пойди и скажи, что пока им можно остаться в деревне, - сказал майор.

Я обрадовался и побежал сообщить эту новость дедушке Решиту и Эсма. Она очень разволновалась, не зная, что теперь делать.

- Как я останусь тут одна с ребенком и больным стариком? - спрашивала она сама себя и тех, кто советовал ей остаться в деревне. Переборов сомнения, она все же решила вернуться домой.

Тем временем слух о том, что семью дедушки Решита оставляют в деревне, быстро распространился, и все, кто в течение последнего месяца получили с фронта письмо от сыновей или мужей, принялись искать эти письма, надеясь облегчить свою участь. Бабушка, которая все это время не переставая молилась, услышав об этом, спросила у меня недоуменно:

- А почему ты не показал письмо своего отца этим военным, когда показывал письмо Эсма?

- Бабушка, это они из-за дедушки оставляют их семью, - оправдывался я, не зная, как успокоить ее.

- А ты все-таки покажи. Где письмо?

- Оно осталось дома в портфеле с книгами, - с сожалением ответил я.

- Разве можно было оставлять его дома? Там же адрес твоего отца!

- Бабушка, я не подумал об этом. Мы же так торопились, собирали вещи, помогали Эсма, - растерянно твердил я.

- Да, сынок, не ты один голову потерял спросонок.

- Давай я попробую сейчас выйти за ворота и сбегаю домой за письмом, - предложил я.

- Иди, только смотри, чтоб не отстал от нас.

- Нет, бабушка, я быстро, не отстану. Воспользовавшись тем, что в ворота стали въезжать грузовые

машины, предназначенные для отправки людей, я выскочил за ворота и побежал домой. День был уже в разгаре. Солнце припекало, куры наши мирно расхаживали у крыльца, ожидая, когда их, как обычно, покормит бабушка. Увидев меня, они бросились ко мне в надежде, что я их покормлю. Двери дома были открыты, стояла мертвая тишина. Я прошелся по всем комнатам, прикидывая, что еще из вещей можно захватить, но не мог сообразить, что больше всего пригодиться в пути. Я подошел к ведрам, в которых мы носили воду и, напившись, вспомнил, что там на сборном пункте всех мучила жажда. Я решил принести туда воду. В одно ведро я сложил какую-то посуду, ложки, кружку, а сверху положил портфель с книгами и письмом от отца. Второе ведро я наполнил водой у фонтана, который был недалеко от нашего дома, и бегом побежал к месту сбора. У ворот конюшни я увидел плачущую Эсма, которая, обняв дочь, что-то доказывала часовому. Оказывается, когда стало известно о том, что семье дедушке Решита разрешено остаться в деревне, к майору стали подходить те, у кого были письма с фронта. Они требовали, чтобы их тоже не выселяли, поскольку их сыновья и мужья воюют на фронте. Майор понял, что допустил ошибку, он никак не мог предполагать, что в деревне окажется так много семей, чьи близкие сейчас находятся на фронте.

- Я никого не оставляю, это ошибка. Нет такого указания, - громко отвечал он солдаткам.

- Эсма, не надо, унижаться, не плачь, - уговаривал старик, сидя рядом на тележке, на которой я его привез сюда.

Дочка Эсма, увидев ведро с водой, закричала:

- Мама, смотри, вода, пить, дай пить! - требовала Гульнар. Эсма отошла от часового и, опустив дочь на землю, дала ей попить. Тут прибежали и другие дети, и, пока они пили воду, ни один взрослый не брал кружку в руки, чтобы тоже попить.

Таким образом, письмо отца нам не помогло.

Как выяснится потом, операцией по выселению людей, занимались опытные военачальники, такие, как, например, генерал Ветров. Кабулов - правая рука Берия, контролировавший ход операции, периодически докладывал своему хозяину в Москве.

- Эта операция имеет для меня большое значение, - доверительно говорил Берия своему помощнику, - надо закончить ее в течение суток.

Очевидно, от срочности выполнения операции зависело награждение его орденом, который ему обещали. К этому времени у Берия и его подручных был уже богатый опыт в таких делах. Депортации подверглись и другие народы, репрессивная машина того времени работала четко и безотказно. В Крым были заранее переброшены войска из тыловых частей, а также из пограничных войск Кавказа, занимавшиеся выселением людей. На железных дорогах Крыма стояли уже подготовленные составы с пустыми товарными вагонами. Одним словом, репрессивная машина была запущена на полную мощность. По всему Крыму всех представителей татарской национальности в считанные минуты под дулом автоматов собрали в определенных пунктах, и, не обращая внимания на родственные связи, разбили на отдельные группы с учетом погрузки на одну грузовую машину. Никому не разрешалось из одной группы переходить в другую.

- Там, в Феодосии, при посадке в поезд разберетесь, кто чей родственник, - отвечали на просьбы и слезы людей.

С десяток грузовых машин перевозили людей целый день на железнодорожную станцию в Феодосии. Солдаты заталкивали несчастных в эти машины, и, чтобы разместить всех, кто входил в ту или иную группу, не разрешали брать с собой вещи, которые те успели захватить за отведенные двадцать минут. Из рук женщин и детей вырывали узлы и свертки, а самих бесцеремонно закидывали за борт грузовика. Женщины с протянутыми руками умоляли позволить им взять с собой одежду для своих детей или еду, приготовленную в дорогу. Видеть все это было невыносимо тяжело. Все с ужасом ждали своей очереди на погрузку. Бабушка посоветовала мне попытаться закинуть наш узел с одеждой в машину, в которой отправляется моя старшая тетя Зинеп-тотай с ее многочисленной семьей. Я схватил узел, подошел сзади к борту машины и, когда тетя с детьми была уже там, я крикнул двоюродному брату:

- Мустафа, возьми наши вещи!

Тот перегнулся через борт и успел забросить в машину узел.

- В Феодосии сядем в один вагон! Не уезжайте без нас!

- Хорошо, там встретимся, - сказал Мустафа, и я, довольный, что удалось спасти наши вещи, вернулся в свою группу.

- Молодец, - похвалила меня бабушка, тоже радуясь тому, что удалось отправить нужные вещи.

- Он сказал, что встретимся в Феодосии, - сказал я.

- Ну и хорошо, теперь у нас из вещей почти ничего не осталось, - продолжала она, обнимая двумя руками свое "приданое" со спрятанным внутри него Кораном.

Узел наш уехал, а мы еще целый день ждали, когда дойдет до нас очередь грузиться. Двор конюшни почти опустел. Оставалось три группы, а машин было только две. Вокруг в беспорядке валялись чьи-то чемоданы, набитые чем-то мешки, узлы с вещами, подушки, одеяла, ковры, посуда и много чего другого, что люди не смогли увезти с собой.

- Бабушка, давай сюда твое "приданое", я положу в ведро, так будет удобнее нести, - предложил я.

- Нет, сынок, Коран я понесу сама, а вот портфель свой с книгами положи в ведро.

Я так и сделал. Уложил портфель в ведро, и теперь основная моя забота была связана с Дюльбер. Она все время крутилась возле нас, подходя то ко мне, то к дедушке Решиту. Собака явно нервничала, я приласкал ее, приговаривая:

- Я тебя не оставлю, со мной поедешь, не бойся, Дюльбер. Не знаю, поняла она меня или нет, но, немного поскулив,

пошла к дедушке Решиту. Военные почему-то приостановили погрузку людей, хотя рядом стояли пустые машины. Мы были в недоумении.

- Может, пришел новый приказ нас не выселять? - начала

строить догадки Эсма.

- Нет, дочка, не надо себя обманывать. Они ждут прибытия новых машин. Видишь, нас осталось три группы, а машин всего две. Они не знают, как нас разместить. Где-то вышла ошибка, - вставил свое слово дедушка Решит, который все это время пристально наблюдал за происходящим, сидя на тележке.

После некоторой паузы из трех групп составили две и велели садиться в разные машины. Мы стали протестовать, но нас никто не слушал. В две машины мы никак не могли уместиться, и конвоиры это прекрасно понимали. Поэтому они вырывали из рук крупные вещи, боясь, что они займут много места. Дедушку Решита несколько солдат, как полено, закинули в грузовик. Бабушка, которая не хотела выпускать из рук свой сверток с Кораном, никак не могла забраться. Ее подтолкнули два солдата, и она, охая и плача, перевалилась за борт грузовика. В одной руке я держал ведро, а другой - собаку. Поскольку обе руки были заняты, я тоже никак не мог зацепиться за борт грузовика, и, наступив на колесо, перелезть в кузов. Майор, командовавший всей операцией, заметил собаку и громко закричал:

- Это еще что такое? Куда с собакой?!! Мы людей никак не погрузим, а он с собакой лезет!

Ко мне подошел пожилой солдат и, явно сочувствуя и понимая мое горе, с украинским акцентом сказал:

- Сынок, нельзя с собакой. Оставь ее. Я ее покормлю.

- Нет, дядя! Это охотничья собака. Я ее очень люблю. Она без меня и дедушки Решита умрет. Я ее не отдам!

Пока я сопротивлялся, всех уже погрузили в машины. Люди, стоя у борта машины с протянутыми руками, умоляли разрешить им взять с собой хоть какие-то узлы, которые остались лежать на земле. По приказу майора ко мне подбежали двое солдат, и вырвав у меня из рук собаку и ведро с портфелем, закинули меня в кузов грузовика. Позже бабушка и тетя рассказывали мне, что никогда не видели меня в таком состоянии - я кричал, плакал навзрыд и требовал вернуть мне собаку.

Солдат, который обещал мне покормить собаку, поднял валявшееся на земле ведро и протянул мне.

- Сынок, не плачь. Заведешь себе другую собаку. На, возьми свой портфель, книги тебе пригодятся.

В это время машина тронулась с места, а я все продолжал кричать: "Дюльбер! Дюльбер!"

Машина, набирая скорость, уже выезжала из деревни. Дюльбер бросилась бежать за нами, не переставая лаять на ходу. Я обрадовался, что она преследует машину. "Если добежит до Феодосии, то я непременно возьму ее с собой в вагон", - утешал я себя. Дорога из деревни вела все время в гору, и поэтому машина не могла развить большую скорость. Собака продолжала бежать за машиной и временами даже опережала ее, сокращая путь на извилистых участках. Эту дорогу она хорошо знала, так как я часто брал ее в лес, когда ездил за дровами. Срезав путь, Дюльбер садилась на обочине дороги, отдыхала, ожидая нас, не переставая лаять, готовая в любую минуту сорваться с места. Так продолжалось до перевала "Синор", где подъем в гору кончался и дорога до деревни Таракташ шла уже под гору. Молодой водитель машины с интересом следил за собакой, улыбаясь, выглядывал из кабины и замедлял ход, видя, что собака начинает уставать и уже не успевает догонять машину. Так продолжалось несколько километров, пока это водителю не надоело, и он поддал газу. Моя Дюльбер все больше и больше отставала, и после поворота ее совсем не стало видно. Эхо от скал еще долго доносило ее голос, а мы ехали навстречу своей нелегкой судьбе. Когда подъехали к развилке дорог, где был поворот на Феодосию у деревни Таракташ, седевшая рядом со мной мать моего тезки Энвера, тетя Лише, сказала, вытирая слезы, сыну:

- Посмотри налево. Вон там на пригорке, могила твоего отца. Вместе с другими подпольщиками он был застрелен немцами. Запомни хорошо это место, сынок. - Я тоже запомнил. Теперь на этом месте стоит памятник нашим воинам-десантникам.

Проезжая через деревню Таракташ, мы стали свидетелями такой картины, которую уже наблюдали у себя в деревне. Рядом с дорогой, на площади, где, очевидно, был сборный пункт для жителей этой деревни, были разбросаны вещи. Везде валялись узлы, чемоданы, посуда, одежда, обувь, мыча бродили недоеные коровы, лаяли собаки, и не было видно ни одного человека - ни гражданского, ни военного. Как будто все повымирали от какой-то болезни. Так мы и ехали, то поднимаясь в горы, то спускаясь. И, следуя через населенные пункты, везде видели одну и ту же картину. Люди устали и морально, и физически, не было сил даже обсуждать происходящее, и все только ждали, когда же мы наконец доберемся до Феодосии. Случилось это уже к вечеру. Машина развернулась и вплотную задним бортом подъехала к открытому товарному вагону. С двух сторон стояли солдаты с автоматами. Нам приказали пересаживаться в вагон.

- Мы из деревни Козы. Где остальные наши деревенские? Там наши родственники. У них наши вещи. Нам надо ехать с ними, - твердил я солдату, который торопил нас.

- Какие вещи? Какие родственники? - удивлялся солдат.

- Нам сказали, что в Феодосии мы найдем своих родственников.

- Они давно уже уехали. Давай поторапливайся. Скоро и ваш

состав тронется.

Впотьмах, натыкаясь друг на друга, наощупь перебирались мы в вагоны.

- Помогите старика перенести, - умоляла Эсма, держа на руках спящую дочь.

Несколько человек перетащили дедушку Решита в вагон и аккуратно уложили на пол в углу вагона. Когда машину покинул последний человек, дверь вагона закрылась, и слышно было, как снаружи задвинули засов. Люди искали место, куда бы сесть. Не успели мы еще разместиться, как вагон резко качнуло, раздался металлический стук буферов, и состав медленно тронулся в путь.

Четкая организация проведенной операции и та жестокость, с которой она осуществлялась, говорили о том, что выполнялась чья-то злая воля. Только потом станет известно, что методы проведения подобных акций везде были одни и те же, независимо от того, какой народ выселялся. В те годы руководство страны не утруждало себя поисками вины того или. другого народа. На всех вешался один и тот же ярлык - предатели. Некоторые народы даже и в оккупации не были, и фашистов-то не видели, и тем не менее были обвинены в измене Родине и высланы с родных земель.

Все крымские татары были вывезены из Крыма в течение суток, и была придумана "крымская легенда". Поголовно все - от младенцев до стариков - стали "предателями" и "изменниками". Я, "изменник" Родины, сидя на полу, опираясь о стену "телячьего" вагона, положив голову на плечо бабушки, уснул, утомленный и измученный, под стук колес. И уже не чувствовал, как набирает скорость поезд, все дальше увозящий меня от моего родного Крыма, чтобы утром Берия мог доложить Сталину об успешном завершении операции, за что ему был обещан орден Нахимова:

- Вот так все это было, - закончил свой рассказ Энвер, устало проведя по лицу ладонью.

Оба майора очень внимательно слушали печальный расска: Энвера и потом еще долго молчали. Для них это было открытием. Они впервые услышали правду о выселении народов. До этого их мнение о депортациях народов складывалось исключительно из сообщений печати и радио.

- Охрана в пути была? - спросил майор со впалыми щеками. Он что-то записывал в блокнот.

- Да, конечно. Но об этом и о дальнейших событиях, если можно, в следующий раз. Мне трудно сейчас продолжать эту тему.

Майор вопросительно посмотрел на следователя, и кивнул, давая понять, что на сегодня действительно хватит.

Глава 16

После допроса усталый Энвер тут же, придя в камеру, лег на кровать, чтобы слегка расслабиться. Слишком он сегодня нервничал. К нему тотчас подсел "интеллигент" и почти шепотом спросил:

- Как дела? Кажется, ты очень устал. Раньше ты днем не ложился.

- Да, сегодня у меня был очень трудный день. Рассказывал о том, как нас выселяли из Крыма. Всегда, вспоминая этот день, переживаю его заново, и на душе становится невыносимо тяжело. Что поделаешь, пришлось еще раз вспомнить. Кроме следователя были еще и "гости".

- "Гости"? Кто такие?

- Да, два майора из отдела по спецпереселенцам. Так они сказали.

- Ты уверен, что они именно из этого отдела?

- Они уверяли, что хотят знать правду.

- Не слишком ли ты доверчив? Они что угодно скажут, лишь бы усыпить твою бдительность.

- Исаак Борисович, вы кто по профессии, кем работали до ареста?

- Я юрист. Работал адвокатом, но "пришили" дело, к которому я не имею никакого отношения. Думаю, как-нибудь выкручусь. Не могут закончить следствие и передать в суд. Может, меня скоро выпустят, нет у них доказательств моей вины.

- Хорошо бы скорее вас выпустили, чтобы вы снова приступили к своей работе.

- Спасибо за добрые пожелания.

- А знаете, чего бы я еще хотел?

- Нет. Скажи, если не секрет.

- Если вы выйдете из тюрьмы до окончания моего следствия, то я хотел бы, чтобы вы меня защищали на суде.

- Я бы с удовольствием, но вряд ли после того, что со мной произошло, меня допустят к адвокатской деятельности. Пока я здесь, могу консультировать тебя сколько угодно, а там видно будет. На всякий случай запомни мой домашний московский телефон.

Он назвал свой номер телефона, и цепкая память Энвера на всю жизнь зафиксировала его. Они долго беседовали, обсуждая разные темы, коротая время до отхода ко сну. "Интеллигент" был опытным юристом, и Энвер перед каждым допросом советовался с ним и следовал его рекомендациям.

- Ты уже рассказал следователю про жену Молотова? - спросил Исаак Борисович.

- Да, в позапрошлый раз.

- Он не поинтересовался, откуда у тебя эти сведения?

- Нет, об этом не спрашивал.

- Очень тебя прошу, не подводи меня. Я это рассказал тебе, чтобы ты понял общую атмосферу перед выселением вашего народа.

- Не волнуйтесь, Исаак Борисович. Я помню о вашем предупреждении.

- Я верю тебе. Теперь давай обсудим, что ты завтра будешь говорить на допросе.

- Думаю, мне обязательно надо рассказать, сколько людей мы потеряли, пока доехали до места ссылки.

- Ты правильно мыслишь. Несладко вам, наверное, в пути пришлось.

- Не то слово. Все было сделано для уничтожения людей. Кто считал этих несчастных, погибших в пути?

- Ты расскажешь то, что сам видел. И в будущем это приобретет характер обвинительных фактов.

Энвер, растревоженный прошедшим допросом, после отбоя никак не мог заснуть. Он долго ворочался с боку на бок. Вновь и вновь возвращаясь мыслями к тому страшному дню.

На следующий допрос Энвера вывели сразу после утренних процедур, положенных по режиму в Бутырке.

- Здравия желаю! - как всегда, по-военному приветствовал Энвер своего следователя, войдя в кабинет.

- Здравствуйте, садитесь, сегодня мы будем одни. Без гостей.

- Очень хорошо. От них пользы мало. Они ничего не записывали, а то, что услышали, надолго не запомнят, потому что не сами испытывали эти муки. Мне важно, чтобы мои показания сохранились в каких-нибудь архивах, чтобы потом, когда наступят другие времена, люди могли узнать правду о том, что творилось в стране в те страшные годы.

- Не волнуйтесь! У них все записано. Они были с портативным магнитофоном. Давайте начнем, - сказал Серегин умышленно не произнеся слово "работать", так как арестованный уже копировал его, при каждом удобном случае повторяя это слово.

- Давайте, - согласился Энвер.

- В прошлый раз я остановился на том, что уснул, положив голову на плечо бабушки. Снились мне какие-то кошмары, и я то и дело вскрикивал, а потом и вовсе стал плакать. Бабушка была вынуждена разбудить меня.

- Энвер, успокойся, сынок, - говорила она, поглаживая мою голову. - Я опять заснул, и утром проснулся уже от общего шума. Из щелей вагона пробивался свет, и видно было, что настало утро. Наш вагон был по-прежнему закрыт на засов. Во рту пересохло. Страшно хотелось пить, но воды в вагоне не было. В полутьме люди между собой тихо переговаривались и пытались как-то оценить обстановку. Вдруг поезд остановился, и стало совсем тихо. Только с улицы доносились чьи-то голоса. Никто не знал, где мы находимся и что с нами будет дальше. Когда немного освоились, то увидели, что в вагоне над головами были сложены доски, для сооружения нар с двух сторон вагона. Мы быстро разложили эти доски и в вагоне образовался второй этаж, куда мы уложили часть вещей, которые некоторым удалось забрать с собой при посадке. Когда часть людей поднялась наверх, в вагоне стало немного просторней, и можно было проходить между людьми. Мы кричали, стучали в дверь вагона, чтобы ее открыли, но все наши попытки были безуспешными. Нас никто не слышал, и никому до нас не было дела.

Мой родственник Кемал, который на несколько лет был старше меня, пробовал открыть железные люки, закрывающие проемы окон на стенах вагона. Один из люков ему удалось открыть, и в вагоне сразу стало светлее. Сидя на нарах, высунув голову из вагона, стал рассказывать всем, что он видит кругом.

- Мы где-то в степи. Гор и лесов не видно. Рядом проходит железная дорога. Дверь нашего вагона закрыта на засов, - громко докладывал Кемал, чтобы все слышали. Не успел он поделиться своими наблюдениями, как вагон качнулся, и поезд тронулся. Теперь мы по очереди садились у окна, стараясь понять, где мы едем и куда нас везут. Когда мы медленно проезжали мимо какой-то станции, я спросил у женщин, которая стояла с желтым флажком у дороги.

- Где мы едем, тетя?

- Мелитополь, сынок, - ответила она и долго еще провожала взглядом наш вагон с наглухо закрытыми дверями. Очевидно, она всю ночь стояла со своим флажком, не понимая, куда едут эти составы из товарных вагонов, битком набитые детьми, женщинами и стариками. Вскоре поезд остановился и все в надежде, что двери вагона все-таки откроют, стали спрашивать Кемала, который был уже у своего наблюдательного пункта.

- Что там видно? Нет поблизости воды? Никто не открывает двери вагонов? - сыпались один за другим вопросы. Но ответов на них не было. Никто не собирался открывать двери, и никто не интересовался происходящим внутри вагона. Дети плакали, просились в туалет, другие требовали есть и пить.

- Давай выберемся из окна, и сами откроем двери пока поезд стоит, - предложил я Кемалу.

- А если вдруг поезд тронется? Как влезем назад, если дверь не откроется, ты об этом подумал? - спросил Кемал.

- Нет, не подумал, - искренне признался я.

- Надо вдвоем открывать, одному не дотянуться до задвижки.

- Давай выскочим оба и откроем, - настаивал я.

- Лезь первый, пока твоя бабушка не видит, я вслед за тобой тоже прыгну, - сказал Кемал, пропуская меня в окно.

Я высунул ноги в окно, повис на руках, зацепившись за край проема окна, и спрыгнул на землю. Пока то же самое проделывал Кемал, я справил малую нужду. Когда Кемал таким же макаром выбрался из вагона, он сделал первым делом то же самое. Затем мы кинулись к дверям вагона, и сразу услышали крики моей бабушки, которая требовала, чтобы я немедленно возвращался. Не обращая внимания на требования бабушки, я попросил Кемала приподнять меня, чтобы я смог дотянуться до массивного засова. И вдруг вагон тронулся. Мы растерялись, но я тут же спохватился, вскочил на буфер нашего вагона и помог Кемалу сделать то же самое. Из вагона доносились крики бабушки и матери Кемала. Они, конечно, думали, что мы отстали от поезда и теперь уже навсегда расстались с нами. Я стал кричать и бить каблуком об стенку вагона, чтобы дать им знать, что мы не отстали, а едем тут, рядом. Наконец бабушка услышала мой голос и, кажется, успокоилась.

Мы с Кемалом ехали на буфере довольные, что не отстали от поезда, и договаривались, как снова будем открывать дверь на следующей остановке. Бабушка периодически окликала меня, чтобы убедиться здесь я или нет. Я откликался, успокаивал ее, мол у нас с Кемалом все в порядке. Так мы ехали, пока поезд не остановился. Мы, уже не мешкая, быстро подскочили к дверям. Он поднял меня, а я изо всех сил пытался отодвинуть засов, но это мне не удавалось.

-Дай камень! - закричал я в отчаянии.

- Как я тебе дам камень, если я тебя держу!

Он опустил меня на землю, схватил валявшийся неподалеку большой булыжник и сказал:

- Давай быстрей, а то останемся здесь.

Он опять поднял меня, и я снова накинулся на этот проклятый засов. Когда, наконец, мне удалось сдвинуть его с места, кто-то открыл дверь с той стороны, и я оказался в вагоне. Бабушка, которая готова была отчитать меня как следует за мое непослушание, стояла у дверей счастливая, что внук ее жив и здоров. Она обняла меня, вытирая слезы сказала:

- Разве можно так волновать бабушку. Я чуть с ума не сошла, пока тебя не было. Я понял, что она меня простила и ругать больше не будет.

Увидев открытую дверь взрослые стали выпрыгивать из вагона, они перебегали под вагоном на другую сторону в поисках туалета. Мы с Кемалом, теперь уже имея опыт, открыли двери еще двух соседних вагонов. К концу дня таким образом были уже открыты двери всех вагонов нашего состава. Вечером, чтобы дети не вываливались из вагона, дверь закрывали, оставляя небольшую щель, чтобы кто-нибудь не попытался закрыть ее, днем же мы сидели с открытыми дверями. Но это была лишь одна проблема, которую удалось решить. Но были и другие, более насущные проблемы. Это вода и пища. С водой вопрос решился просто. На наше счастье, в вагоне оказалось ведро, в котором я на сборный пункт принес воду и куда потом я уложил портфель с учебниками. Не раз я вспоминал того доброго солдата, который в самый последний момент перед отправлением нашей машины сунул мне в руки ведро с книгами. Я вытащил из него портфель и на остановке побежал искать воду. В те военные годы почти на всех станциях были краны с холодной и кипяченой водой. Я набрал холодной воды и принес в свой вагон. Все набросились на нее, особенно дети. В эти дни я для себя сделал вывод, что в экстремальных условиях люди больше думают о воде, чем о еде. Почему-то во рту особенно пересыхает, и начинает мучить жажда. Это было со всеми, с кем мне пришлось общаться в те дни. Поезд довольно часто останавливаясь, продолжал путь в неведомую нам сторону. Никто не сообщал нам, куда мы едем, никто не знал, сколько будем еще в пути. Охрана, которая нас сопровождала, в первые дни вообще забыла про нас. Охранники закрылись в последнем вагоне, и им не было до нас никакого дела. То ли они все перепились (вряд ли они покидали Крым, не захватив с собой крымского вина), то ли, усталые, отсыпались, уверенные в том, что охраняемые ими вагоны заперты и никто никуда не денется.' В нашем вагоне кое у кого оказалось немного хлеба, женщины разделили его поровну между детьми. Я был зачислен в число маленьких, и мне тоже достался кусочек хлеба. Я, конечно, обрадовался, но в душе не был согласен с тем, что меня причисляют к числу малышей. Однако голод не тетка, я приглушил свой протест и с удовольствием проглотил этот кусок.

В углу до поры до времени спокойно на голых досках лежал дедушка Решит. Но с некоторых пор он стал стонать, и видно было, что ему очень плохо. Я подошел к нему, спросил:

- Дедушка, что, очень больно? Чем тебе помочь?

- Мне в туалет надо, - еле слышно пробормотал он.

Я быстро стал соображать, как помочь старику, но ничего путного придумать не мог. Подошел посоветоваться к Кемалу.

- Надо раздобыть еще одно ведро. Но где? Ничего в голову не приходит, - сказал он.

- Я видел на одной станции красное ведро, оно на пожарном щите висело, - поделился я своим наблюдением.

- Вот и хорошо, еще раз увидишь, не зевай, - напутствовал меня Кемал.

Когда подъезжали к следующей станции, я уже издали напряженно искал глазами пожарный щит с ведром. К счастью, пожарный щит и ведро были на месте.

- Ты сразу за ведро не хватайся, - учил меня Кемал, - подожди, пока поезд тронется, тогда хватай его и беги к любому вагону, тебе помогут подняться.

Я так и сделал. Когда поезд остановился, я подбежал к пожарному щиту, убедился, что ведро, окрашенное в красный цвет, вполне пригодно для наших целей, спокойно висит на гвозде, словно ждет того момента, когда я его схвачу. Приняв безразличный вид, я спокойно прогуливался около щита, ожидая гудка паровоза, который всегда подавался перед отправкой состава.

Бедная моя бабушка, натерпелась она за эти дни со мной изрядно. Сколько тревог и страданий доставил я ей своими проделками. Поезд тронулся, она увидела, что меня рядом нет, и пыталась выскочить из вагона, чтобы отыскать меня. Кемал, который не выпускал меня из поля зрения, не дал бабушке сделать это.

- Энвер сел в поезд! Он сказал мне, что сядет в двенадцатый вагон! Он предупредил меня! Он не отстал, я видел, как он садился, - успокаивал ее Кемал.

- Почему он мне ничего не сказал? - допытывалась она.

- Не знаю, но мне он сказал, что там увидел своего дядю Ибрагима и тетю Алиме, и пошел к ним.

- Ты не обманываешь, сынок? - спросила она, не совсем доверяя словам Кемала.

Когда поезд тронулся и стал набирать скорость, я схватил ведро и помчался к уходящему составу. Увидев меня, люди в вагонах закричали, протягивая руки. Первым делом я забросил в вагон ведро; чьи-то крепкие руки подхватили меня и затащили в вагон. Взрослые принялись ругать меня за безрассудство, но когда узнали причину, перестали ругать и только качали головами. На следующей станции, когда я с ведром вернулся в наш вагон, бабушка набросилась на меня с бранью.

- Что же ты так издеваешься надо мной? За что бог дает мне такие испытания? Тебе мало было прошлого раза? Что за ведро ты принес? У нас же есть ведро, - никак не могла она успокоиться.

- Бабушка, прости, - оправдывался я, - это ведро для дедушки Решита. Ему надо в туалет, - шепотом сказал я.

Она поняла все, перестала меня ругать, извлекла откуда-то большой платок и тихо шепнула:

- Вот этим платком прикроете его, пусть мальчики подержат его, а ты с Кемалом помоги старику встать.

Бабушка на это время всех женщин и детей собрала в одном конце вагона, чтобы не мешать. Мы подняли старика, глаза его были полны слез и тоски. Он смотрел на нас, и во взгляде его читалась беспредельная благодарность. Своей здоровой рукой он похлопал меня по плечу.

- Кемал, в том вагоне, куда я садился с ведром, я видел что-то вроде лестницы из толстой проволоки. Иначе старикам из вагона не выйти. Они догадались, а мы нет. Нам тоже надо сделать такую лестницу, - предложил я Кемалу, стоящему рядом с ведром в руке.

- Где взять толстый провод? - пожал он плечами.

На остановках мы теперь были заняты поисками провода. И все-таки мы его нашли и соорудили из него несколько ступенек. Так мы постепенно обустраивались, не зная как долго будем еще ехать.

На одной из станции я увидел, как инвалид, без обеих ног, сидя на доске с прикрученными к ней четырьмя подшипниками, продавал зажигалки. Подойдя к нему, я стал прицениваться, хотя денег у меня не было.

- Тебе с камушком или без? - спросил он. - С камушком дороже.

- А почем камушки? - заинтересовался я.

- Я камушками не торгую. Их нигде нет, - разъяснял он терпеливо.

- Их у меня полно! - похвастался я.

- Покажи!

- Они у меня в вагоне.

- Принеси, поменяемся на зажигалку, - предложил инвалид.

- Сейчас, - обрадовался я, и побежал к вагону. Уж больно хотелось сделать бабушке подарок. Чтобы она не искала каждый раз, где прикурить. Я вернулся в вагон и стал рыться в своем портфеле. Бабушка, увидев, что я достал кисет с кремниевыми камнями для зажигалок и намереваюсь вновь выскочить наружу, остановила меня:

- Куда это ты направляешься?

- Хочу поменяться на зажигалку, - ответил я, недовольный тем, что меня задерживают.

- Зачем нам зажигалка?

- Для тебя.

- Я же бросила курить, у меня нет табака, и зажигалка мне

ни к чему.

- Я достану табак, дай я пойду обменяю на зажигалку, а то поезд сейчас тронется, - умолял я бабушку, чувствуя, что сделка моя срывается.

- Сынок, ты добрый мальчик, но пойми, сейчас не до табака и зажигалки. Надо думать, как достать что-нибудь из еды, а то все помрем от голода. А камушки твои пригодятся для другого - может на хлеб обменяем. Эти слова бабушки убедили меня быстрее других ее слов. Вторые сутки мы почти ничего не ели. Теперь я думал только о том, как бы сменять камушки на хлеб. На каждой станции я предлагал их торговкам в обмен на вареную картошку или хлеб, но, к сожалению, никому мой товар был не нужен. Однажды двое ребят на какой-то станции заинтересовались моим предложением.

- Покажи, что за камушки, - сказал один из них, на голову выше меня.

- Вот, смотри! - обрадовался я и разжал ладонь, где лежали пять маленьких черных цилиндриков.

- Они настоящие? - допытывался он.

- Конечно, настоящие, - заверял я, - хотя сам ни разу их не проверял.

- Почем? - спросил другой.

- Буханку хлеба за штуку, - уверенно сказал я, хотя и не знал истинной цены товара.

- Дорого, за все пять дам буханку.

- Нет, за три отдам, - торговался я, уже ощущая вкус хлеба во рту.

- Хорошо, согласен, - сказал высокий, протягивая руку.

- Где хлеб? Покажи сначала, - сказал я, предчувствуя подвох.

- Отойдем за угол, - сказал тот же.

Мне очень хотелось есть и я послушно пошел за ними. Не успели мы зайти за угол, как они вдвоем набросились на меня и стали отнимать камни, разжимая мою ладонь. Я отчаянно сопротивлялся и звал на помощь. На мое счастье, недалеко оказались Кемал и другие ребята из поезда, которые, услышав мои крики, пришли на помощь. Завязалась драка, меня отбили. Те убежали, получив по заслугам.

- За что они тебя? - спросил Кемал, когда немного успокоились.

- Хотели отобрать камни для зажигалок, - ответил я, радуясь, что все обошлось.

- Смотри, будь осторожен. А то из-за этих камней без головы останешься, - поучительно сказал он.

Я очень сожалел, что обмен не состоялся.

Но ничего не поделаешь, пришлось с этим смириться. Однако на следующей же станции я вновь решил попытать счастья. Бабушка категорически была против, но удержать меня не смогла. Убедившись, что женщины мало что понимают в зажигалках, я искал взглядом мужчин. На глаза мне попался солдата на костылях, который продавал кукурузу.

- Камушки для зажигалок не нужны? - спросил я, подойдя к нему.

- Покажи, - коротко бросил он.

- Я разжал ладонь.

- Меняемся на кукурузу? - предложил солдат.

- Давай, - согласился я. - Сколько дашь за один?

- Насыплю полную твою кепку, - ответил он.

Я обрадовался, что наконец нашел покупателя, и, сняв кепку, протянул солдату. Он быстро наполнил ее кукурузой, а я, вручив ему камушек, помчался к вагону, боясь отстать от поезда. К счастью, тот стоял еще долго, и я с важным видом вручил бабушке

с тетей свою добычу.

- Молодец, сынок, - похвалила бабушка, - кукурузу можно растолочь камнями и приготовить что-нибудь покушать.

Я понял, чего ждет от меня бабушка, и, спрыгнув на железнодорожный путь, стал искать гладкие плоские камни, с помощью которых можно было бы раздробить кукурузу. Когда я вернулся с камнями, бабушка расстелила на полу вагона какую-то скатерть, и мы под стук колес по очереди трудились, стараясь раздробить кукурузу как можно мельче.

- Как только поезд остановится, ты, Энвер, беги за водой, если есть горячая, принеси горячую, а ты, Кемал, подготовь место, чтобы установить ведро. Надо бы и дрова раздобыть для огня. И тогда можно приготовить из кукурузной крупы похлебку, - давала указания бабушка. В деревне она слыла самой искусной поварихой, ее приглашали почти на все свадьбы, под ее руководством готовились свадебные блюда. Теперь ей пришлось взять на себя обязанность готовить еду для всего вагона. Женщины, видя, что бабушка что-то затевает с едой, стали предлагать свою помощь.

С ведром в руке я стоял у двери и ждал остановки поезда и, как только поезд остановился на какой-то небольшой станции, спрыгнул на землю и побежал искать воду. К счастью, вода на станции была, и был даже кипяток. Набрав почти полное ведро кипятка, я повернул обратно. У самого вагона Кемал уже разжег какие-то доски.

- Клади ведро на кирпичи, - распорядился он и высыпал в ведро содержимое какого-то свертка, приготовленного бабушкой для супа. Мы стали обкладывать ведро со всех сторон дровами, щепками, и вскоре вокруг ведра разгорелся большой костер. Мы радовались, что все так хорошо получается и что скоро можно будет поесть чего-нибудь горячего. Но не суждено было. Послышался гудок паровоза, извещающего, что состав отправляется. Хоть мы и были готовы к этому, но все равно немного растерялись, когда услышали гудок. Кемал быстро разбросал горящие дрова, схватил тряпкой ведро, побежал к вагону. И передал ведро женщинам, которые уже ждали его. Я схватил остатки дров заготовленных Кемалом, и тоже побежал к вагону, закинул туда дрова, зацепился за чьи-то руки и благополучно оказался внутри.

Бабушка, подойдя к ведру, попробовала варево. Мы молча ожидали, что она скажет - вдруг уже можно есть?

- Еще не готово, надо еще немного поварить, - заключила она с сожалением.

- На следующей станции доварим, - вздохнул я, оглядываясь на дрова, которые успел забросить в вагон, и отметив про себя, что многие расстроены. На одной из станций поезд стоял так долго, что мы не только успели доварить кукурузу, но и поесть всем вагоном горячего супа.

- Хорошо бы печку в вагоне сделать, - сказал Кемал после еды, - тогда можно было бы в вагоне готовить, не боясь, что поезд уйдет.

- Я видел, как городские жители из старого ведра делают конфорки, чтобы готовить пищу во дворе.

- А мы не сумеем сделать?

- Опять нужно ведро доставать, я больше не буду. Я дал слово бабушке, что больше воровать не буду.

В эти дни мы проезжали по территории, где прошли крупные сражения. Кругом валялась подбитая техника, как наша, так и немецкая. Здания вокзалов, как правило, были разрушены. Хотя лицо войны нам было уже знакомо, но когда несколько дней подряд наблюдаешь печальную картину недавних боев, то поневоле наворачиваются слезы, и думаешь уже не только о собственной участи.

На каждой остановке мы с Кемалом искали какое-нибудь пригодное для наших целей ведро. На каком-то полустанке нам повезло. На свалке подбитых машин мы нашли настоящую небольшую печку на четырех ножках, но без трубы. Страшно обрадовались, быстро притащили в вагон и стали устанавливать ее у самых дверей вагона. Печка оказалась немецкой, и этот трофей верно служил нам, пока мы преодолевали долгий и трудный путь к месту изгнания.

- Владимир Васильевич, вы, наверно, думаете, что я рассказываю с такими подробностями, чтобы выиграть время. Это не так. Мне хочется, чтоб вы знали, как тяжело пришлось нам в пути, какие жертвы мы понесли тогда. Без этих подробностей вам трудно будет понять мотивы моего поступка, - сказал Энвер, ожидая, какой будет реакция следователя.

- Я вас понимаю. Это, несомненно, важно, но, к сожалению, на подробности уходит слишком много времени.

- Вы же сами говорили, что вас не ограничивают во времени, поэтому я и позволяю себе подробности. Примите это как исповедь.

- Начальство в любой момент может потребовать других темпов в ведении следствия.

- Я вас понял. Но пока этого не требуют, позвольте все-таки поделиться всем, что пришлось мне увидеть и пережить. Тем более, что, если меня осудят, время нахождения под следствием, надеюсь, зачтется при отбытии срока.

- Это как суд определит. И пока начальство не торопит меня, пусть все останется по-прежнему.

- Договорились. Можно продолжать?

- Да, пожалуйста.

- В те дни, когда мы проезжали через освобожденную от врага территорию, нами никто не интересовался. Поезд иногда останавливался где-нибудь на запасных путях и стоял целыми сутками. Может, это было связано с ремонтом дорог, ведь недавно здесь проходили кровопролитные бои, может пути были заняты, потому что переправляли технику на фронт, но как бы там ни было мы сутками простаивали. К этому времени продукты, которые удалось в день выселения захватить с собой, давно уже кончились, и мы по-настоящему голодали. Мыться было негде, все завшивели. Вагоны, в которых мы находились, видимо, ни разу не подвергались санобработке. Уже на вторые сутки пребывания в них мы поняли, что нам грозит не меньшая, чем голод, беда. Бороться с этой заразой было невозможно. По совету бабушки я на больших остановках выходил из вагона, прятался где-нибудь в кустах, раздевался догола и тщательно вытряхивал белье. Постоянно мучил голод, а тут еще зуд от ползающих по тебе тварей. На тех остановках, где мы долго стояли, как правило, было безлюдно, и добывать еду становилось все труднее. Если и попадались какие-то жители, то они сами были полуголодными.

Бабушка хорошо разбиралась в травах. Она таскала какие-то травы и варила их в ведре, часто использовала для супа крапиву. Так продолжалось примерно две недели, пока нас не вывезли через Саратов за Волгу. Я на каждой станции пытался продать или обменять свои камушки на продукты. Иногда это мне удавалось. Все были заняты проблемой еды. И если удавалось что-нибудь достать, то в первую очередь давали детям, которые за это время стали совсем другими. Повзрослевшими глазами смотрели они на родителей, не капризничали и не плакали, как в первые дни, послушно сидели там, где их посадят, забыв прежние игры и забавы.

Все вагоны между собой общались и передавали свой опыт выживания. В тринадцатом вагоне уже несколько дней в тяжелом состоянии, без сознания находилась пятилетняя девочка из деревни Капсихор. Ее мать Хатидже не спала уже несколько суток, стараясь облегчить страдания своей единственной дочери. "Что я скажу мужу, когда он вернется с фронта? Как оправдаюсь перед ним?" - не переставая повторяла она.

Люди как могли успокаивали ее, но главного - оказать медицинскую помощь - при отсутствии лекарств они сделать не могли. Девочка умерла. Бедная Хатидже, измученная, убитая горем, сидя на полу с дочерью на руках, спала, прислонясь к стенке вагона.

- Что-то здесь не так. Обе подозрительно спокойные, - всполошилась одна из женщин и пощупала рукой лобик девочки.

- О, Аллах! Она же холодная! Она умерла! - закричала женщина.

- Надо на остановке сообщить охране, - посоветовал кто-то. На остановке охрану поставили в известность. Пришли два

солдата с байковым одеялом, держа его за четыре конца, как носилки. Взяв из рук спящей матери девочку и ушли. Через некоторое время поезд тронулся, а Хатидже продолжала сидеть с закрытыми глазами. Женщины в вагоне, наблюдая происходящее, плакали. Хатидже проснулась. Первым делом кинулась искать дочь, не найдя ее порывалась выпрыгнуть на ходу из вагона. Ее удержали, обманывая, что дочь в другом вагоне и скоро ее приведут.

- Где она? Что я скажу мужу, если она потеряется? - только и повторяла несчастная.

Старушка, которая первой догадалась, что девочка мертва, поняла и то, что у Хатидже помутился разум. Поглаживая ее по голове, она пыталась прижать ее к себе, приласкать. Хатидже не сопротивлялась. Не умолкая ни на минуту, она обняла старушку и обращалась к ней, как к дочери. Хатидже уложили спать. Спала она недолго, а, проснувшись, опять бросилась искать дочь.

- Она еще не пришла? Что скажу я мужу, когда он вернется? - повторяла она одно и то же.

Никто не знал, как ее успокоить. Сказать правду боялись, она и так не в себе. В это время поезд остановился. Люди стали выходить из вагона, кто для того, чтобы раздобыть что-нибудь из еды, кто по другим делам. Хатидже тоже вышла из вагона. Всех встречных она спрашивала о дочери.

- Не видели мою дочь? Она потерялась. Что я скажу мужу, когда он вернется?

Почти все уже знали о смерти девочки, и всякий, к кому она обращалась со своим единственным вопросом, старался говорить с ней ласково, она искала дочь на каждой станции. Если не успевали проводить ее в свой вагон, сажали в первый попавшийся. Как-то она села в наш вагон и стала всех подряд спрашивать про свою дочь. Моя бабушка, внимательно следившая за поведением Хатидже, в ответ на ее постоянный вопрос поинтересовалась:

- Ей было пять лет?

- Да, да!!! - встрепенулась несчастная.

- Садись рядом со мной, я расскажу тебе про нее, - сказала бабушка. Хатадже тихо подсела к ней. Никто не мог знать, что задумала бабушка, и поэтому все молча и сочувственно смотрели на них со стороны. Бабушка долго читала какую-то молитву и шептала той в ухо какие-то заговоры, Хатидже с мольбой заглядывала бабушке в глаза и выполняла все ее требования. Потом бабушка стала шептать ей на ухо:

- Дочка, не мучай себя, выслушай меня внимательно. Дочку твою Аллах забрал к себе. Она была хорошей и красивой. Она была безгрешной, и поэтому она уже в раю. Ей там очень хорошо, лучше, чем здесь. Не мучайся и не ищи ее. Аллах вернет твоего мужа живым и невредимым и подарит вам еще одну девочку и мальчика, и вы будете благодарить Аллаха за его милость.

Так говорила бабушка почти целый час, пока не убедилась, что Хатидже стала ее понимать и даже поддакивать ее словам. Эту ночь Хатидже ночевала в нашем вагоне, ее покормили, обласкали, и она не хотела уходить. Она уже не спрашивала о своей дочери и, как после страшного сна, приходила в себя. Только на третий день она вернулась в свой вагон. Никто не спросил ее про дочь. Она тихо села на свое место, и впервые за эти дни у нее по щекам покатились слезы.

- Владимир Васильевич, то, что я рассказал вам сегодня, - это крохотная доля тех страданий, которые перенес мой народ. Мне очень тяжело вспоминать то время, поэтому на сегодня, наверное, достаточно, - сказал Энвер.

- Хорошо, завтра продолжим, только у меня возникло несколько вопросов, на которые я хотел бы получить ответ сейчас.

- Я слушаю вас.

- Вас, что, совсем не кормили в пути? И какое время занял ваш путь до места назначения?

- Я уже говорил, что первые две недели мы были предоставлены сами себе, нами никто не интересовался. Иногда в конце состава, где ехала охрана, была слышна пальба из автомата, а после смерти девочки охранники на остановках проходили мимо вагонов и спрашивала:

- Трупов нет?

К сожалению, трупов становилось все больше, их охрана куда-то уносила. Впервые, когда наш поезд миновал Саратов, в вагон бросили шесть буханок ржаного хлеба. Мы глазам своим не верили, как зачарованные, смотрели на эти черные буханки. Раньше, когда дедушка Решит мог сидеть и речь его была более или менее понятной, он давал нам какие-то советы, и все прислушивались к ним. Но постепенно его здоровье становилось все хуже и хуже, а речь совсем невнятной, и он лежал неподвижно в углу вагона на голых досках, лишь изредка подавая признаки жизни.

Постепенно роль старейшего в вагоне перешла к дяде Исмаилу. Он был хром на одну ногу, но гораздо моложе дедушки Решита, и с ролью старшего он справлялся хорошо. Когда принесли хлеб, он перед дверью вагона, на полу постелил чей-то большой платок и, стоя на коленях большим ножом, многократно примерившись, стал делить хлеб на кусочки, чтобы всем досталось поровну. Мы терпеливо ждали, когда кончится эта процедура. Я несколько раз про себя пересчитал эти кусочки и, убедившись, что дядя Исмаил не ошибся, подумал о том, как это ему удалось разделить эти шесть буханок ровно на сорок восемь человек. Такие "обеды" случались у нас не часто. Все то время, пока нас везли через всю страну, а длилось это более трех недель, а для некоторых и месяц, кормили нас не более трех-четырех раз, если можно назвать кормежкой шесть буханок хлеба на сорок восемь человек. Оголодавшие, мы даже не заметили, как проглотили эти кусочки, стараясь не уронить ни единой крошки. От верной голодной смерти нас спасла лишь походная кухня, которую мы соорудили, и изобретательность моей бабушки, которая умудрялась буквально из ничего что-то приготовить из еды.

- Хорошо, я запишу в протоколе, что вас везли около месяца и практически не кормили, - подвел итог Серегин.

- Да, это действительно было так, - подтвердил Энвер.

Глава 17

- Продолжим вчерашнюю тему разговора, - сказал Серегин Энверу, когда его привели на допрос на следующий день.

- Вчера я рассказал о ваших показаниях полковникам Смирнову и Корягину, которые интересовались ходом следствия.

- Не торопили с окончанием следствия? - спросил Энвер.

- Нет, наоборот, считают, что мы плодотворно работаем.

- Хорошо уже то, что Корягин не считает меня больше шпионом какой-то страны.

- Не забывайте об общей обстановке в стране.

- Я не знаю, какая за стенами тюрьмы обстановка, но твердо уверен в одном: в отношении моего и других народов, депортированных в годы войны, была допущена вопиющая несправедливость и неоправданная жестокость.

- Оставим политику, давайте продолжим работу.

- Простите, я немного разволновался. Не могу спокойно говорить об этом.

- Я понимаю ваше волнение, но нам надо работать, - сказал Серегин, приготовившись записывать показания подследственного.

- Я остановился на том, что мы оставили позади себя Саратов. Незадолго до этого двери всех вагонов были вновь закрыты. Мы долго ехали в темноте. На сей раз мы не рискнули самовольно открыть двери, напуганные автоматными очередями, доносившимися от задних вагонов. Иногда охранники сами открывали вагоны, чтобы задать свой обычный вопрос:

- Трупов нет?

Измученные люди отвечали, что пока живы, и охранники шли к другому вагону. Когда проезжали по территории Казахстана, где не было следов войны, местное население, которое не испытало на себе все ее ужасы, сочувственно относилось к нам - переселенцам. Они понятия не имели о трагедии целого народа, но, увидев измученных голодных детей, стариков и женщин, говоривших на понятном им языке, старались по возможности помочь. На каждой остановке я бегал со своим "товаром" на базарчик, чтобы поменять на еду. Но никто не интересовался моими камушками. Пожилая казашка, которая торговала вареной картошкой, увидев как я расстроился, что не могу у нее купить картошку, спросила по-казахски:

- Мама у тебя есть?

- Нет, умерла. Я с бабушкой и тетей, - ответил ей по-татарски.

- Куда вы едете? - поинтересовалась она.

- Не знаю, нас посадили в вагоны и повезли. А куда - никто не знает.

- А отец у тебя живой?

- Да, мы от него получили письмо перед самым отъездом, он на фронте, командир танка, - похвастался я.

Она сочувственно покачала головой и дала мне пять картофелин.

- На, покушай, сынок, видно, вы очень голодные и натерпелись в пути.

Я поблагодарил добрую женщину, и, положив в карман добычу, побежал к вагону, чтобы обрадовать бабушку и тетю. Но там меня ожидало зрелище, которое я запомнил на всю жизнь. В те дни все мы были в нервном напряжении, и только надежда на то, что произошла какая-то чудовищная ошибка и что все, может быть, изменится, давала силы выживания в тех нечеловеческих условиях. Кем-то был запущен слух, что о нашем переселении узнал товарищ Сталин, который якобы приказал вернуть нас на родину. Многие верили в мудрость вождя и стойко переносили тяготы тех дней. А вот моя тетя Тотай, которая уже однажды, в тридцатых годах, испытала, что такое выселение, которая не понаслышке знала о лесозаготовках в трескучие морозы в сибирских лесах, не верила в эти слухи и, собрав волю в кулак, старалась сдерживать эмоции. Но когда мы проезжали станцию Уральск и пересекали реку Урал, нервы ее не выдержали, она в истерике начала кричать, плакать, стучать кулаками по стене вагона, повторяя: "Опять Урал!" Бабушка, которая лучше всех понимала, что происходит в душе бедной тети Тотай, пыталась как-то успокоить и ее, и Сетибрама, который всегда, когда плакала мать, тоже принимался плакать. Тетя Тотай одной рукой обняла меня, другой - сына и, прижав нас к себе покрепче, сказала:

- Сынок, не плачь, впереди лето, до морозов еще далеко, как-нибудь проживем, может, и вещи наши найдутся.

- Тетя, мне добрая женщина-казашка вот что дала, - сказал я, извлекая из кармана драгоценные картофелины.

- Казашка, говоришь?

- Да, мы уже по Казахстану едем. Нас не в Сибирь везут, - продолжал я, видя, что тетя заинтересовалась этим.

- По Казахстану, говоришь?

- Да, это уже Казахстан. Я по картам из учебника по географии смотрел.

- А почему тогда станция называется Уральск?

- Потому, что здесь протекает река Урал, - разъяснял я, понимая, что это для нее очень важно.

Она немного успокоилась, когда поняла, что ее волнения были напрасны, и ей не придется, как в те тридцатые годы, наравне с мужчинами в трескучие морозы рубить лес. Как только тетя пришла в себя, женщины, напуганные ее истерикой и столпившиеся вокруг ее, расселись по своим местам и опять предались своим невеселым мыслям. Дедушке Решиту становилось все хуже. Мы с Кемалом то и дело подходили к нему, предлагая свои услуги, иногда он принимал нашу помощь, но чаще отказывался, показывая взглядом, что он очень нам благодарен. Он совершенно отказывался от еды, давая понять, что надо кормить детей, чтобы они выжили. Состояние его все ухудшалось с каждым днем, и мы не знали, как ему помочь. Эсма все глаза проплакала, стараясь хоть как-то облегчить страдания старика. Я подсел к нему и, очистив картошку, предложил ему. Еле слышным голосом он сказал что-то невнятное, но по глазам я понял, что он отказывается от еды. Эсма, которая тоже сидела рядом, сказала:

- Он уже третьи сутки ничего не ест. Отказывается от пищи, чтобы детям больше досталось. Разве можно так? Ведь он умрет от голода, - говорила Эсма, вытирая слезы.

Дедушка Решит, конечно, слышал жалобы невестки, но никак не реагировал. Он лежал с закрытыми глазами и, наверное, думал только об одном: "Скорей бы кончились эти мучения, чтобы не быть обузой не только своей невестке, но и всему вагону".

- Как я уже говорил, мы ехали по Казахстану, куда враг не добрался, но все равно война коснулась всех. На базарчиках можно было видеть инвалидов-казахов. Люди были бедно одеты и продавали скудные продукты, чтобы что-то купить или обменять на рынке. В нашем вагоне только и делали, что перебирали свои вещи, чтобы обменять на еду. Хорошо продавались женские цветастые платки или косынки. Это спасало нас от голода. Мой "товар" не пользовался спросом, но иногда какой-нибудь солдат-инвалид покупал и мои камни, и тогда мы тоже имели возможность что-то добавить в общую копилку продуктов. Так мы и ехали по казахским просторам, пока не случилась беда, которую мы ждали со дня на день. Однажды утром мы обнаружили, что дедушка Решит ночью умер. Весь вагон был опечален. Все уважали этого старика. Хоть и знали, что он уже не жилец, но все равно было жалко его и обидно, что умер в таких условиях, что нет рядом сына, которым он очень гордился. Эсма была искренне привязана к старику, как к родному отцу, она была потрясена случившимся и не переставая плакала, умоляла всех:

- Не отдавайте отца охранникам, мы потом не узнаем, где его могила. Что я скажу мужу, когда он вернется с фронта? Надо похоронить его, как положено. - Все понимали, что она права, но как это сделать, никто не знал.

- Кемал, давай попробуем найти лопаты, на какой-нибудь остановке похороним, - предложил я Кемалу, желая помочь Эсме.

Тот согласился молча.

В это время бабушка, сидя у изголовья дедушки Решита, читала молитвы, положенные в таких случаях по обряду. Все в вагоне думали, как и где похоронить старика.

- Надо из соседних вагонов позвать стариков, чтоб обмыть его, как положено перед похоронами, - предложил дядя Исмаил.

- Не надо пока никого приглашать, а то случайно охрана узнает, и тогда заберут его, - забеспокоилась Эсма.

- Хорошо, пока никому ничего не говорите, - согласился дядя Исмаил.

На одном из полустанков мы с Кемалом разорили еще один пожарный щит, забрав две лопаты и красное ведро. Когда все это было уже в вагоне, мы практически были готовы к такому важному мероприятию, как похороны. Но самым трудным было соблюсти при этом обычаи: покойника необходимо обмыть, одеть в белый саван, как подобает истинному мусульманину. К полудню все было сделано. Дядя Исмаил привел из других вагонов двух стариков - наших земляков. За занавеской, которую держали мы с Кемалом, они обмыли старика, произнося одновременно молитвы, и одели в белое. Теперь оставалось ждать остановки поезда. Ни на первой, ни второй остановках мы с Кемалом не успели вырыть могилу. Раздавался гудок паровоза, и мы вынуждены были бросать начатое. Так продолжалось до вечера. Когда солнце село, рыть могилу было уже нельзя: по мусульманским обычаям после захода солнца не хоронят. Мы очень устали и, расстроенные, думали о том, что если и завтра так будет продолжаться, то вообще не удастся похоронить старика и придется отдавать тело охране. Ночью не сомкнули глаз, лихорадочно думая, что предпринять. Я решил пойти утром к машинисту паровоза и попробовать с ним договориться. Поделился своим планом действий с Кемалом и дядей Исмаилом.

- Попробуй, может, что-нибудь и удастся сделать. По-русски ты хорошо говоришь, - сказал дядя Исмаил.

Когда поезд остановился на каком-то полустанке я стремглав помчался к началу состава. Подбежав к паровозу, увидел, что машинист - небольшого роста седой старик в очках, сидя на ступеньках паровоза, жевал бутерброд. Очевидно, он завтракал.

- Дедушка, доброе утро, - приступил я вежливо к разговору.

- Какое оно тебе доброе, сынок? Вон что кругом творится, - осветил он, наверняка думая, что я хочу попросить у него еды.

Я не ошибся.

- На, поешь, - сказал он, протягивая кусок хлеба с маслом. Я не ожидал такого оборота дела, но хлеб все-таки взял.

- За хлеб спасибо, дедушка, но я за другим пришел.

- Говори, чего хочешь.

- У нас в вагоне умер дедушка, его надо похоронить, а вы не даете это сделать.

- Как это я не даю? - удивился он.

- Вчера на остановках несколько раз пытались выкопать могилу, и каждый раз не успевали из-за вашего гудка, после которого поезд тут же отправляется.

- Во-первых, вчера вас везла другая бригада, а я везу с сегодняшнего утра. Во-вторых, почему вы не сдали труп на станции, как положено?

- Нельзя, у него сын на фронте, майор. Он, когда вернется, должен знать, где могила его отца, - торопливо объяснял я.

- Твой отец, что ли?

- Да, - соврал я, вытаскивая из кармана письмо своего отца.

- Сынок, я ничем не могу вам помочь. Я подчиняюсь только сигналам светофора. На красный - останавливаю поезд, на зеленый - продолжаю путь. Только красный свет светофора или красный флажок дает мне право останавливать поезд. Ты понял меня? Вот через одну остановку будет станция, там мы обычно стоим подольше, там и постарайтесь успеть похоронить своего деда. Я не имею права нарушать установленные правила, иначе мне грозит тюрьма. Понял? - пытался он втолковать мне простые для него истины.

Я вернулся в вагон с новостью, что скоро будет станция, где поезд будет стоять подольше и нам надо постараться успеть похоронить дедушку. Я подробно рассказал о разговоре с машинистом. Эсма, которая внимательно слушала меня, сидя рядом с бабушкой, читающей молитвы у изголовья старика, быстро встала, и, подойдя ко мне, сказала:

- Энвер, ты молодец, хорошие вести принес. Из слов машиниста я поняла, что остановить состав может, кроме красного сигнала светофора, красный флажок. Он тебе дал понять, что можно таким образом задержать поезд. Он прав, говоря, что если остановится по твоей просьбе, то ему грозит тюрьма. У меня есть красная косынка. Давайте договоримся так: вы, не обращая внимания на гудок, продолжаете свое дело, а я, если вы не будете успевать, остановлю поезд, как сказал машинист, при помощи красной косынки. Я не думаю, что он обманул тебя, говоря о красном флажке.

- Да, он так и сказал: "Только красный свет светофора или красный флажок дает мне право останавливать поезд", - подтвердил я и только теперь понял, что машинист хотел помочь нам, не подвергая себя опасности.

Мы все в ожидании следующей станции сидели у дверей вагона в надежде, что на этот раз все пройдет благополучно. Когда поезд, замедлив ход, стал приближаться к станции, мы с Кемалом спрыгнули, не дожидаясь остановки поезда, и, найдя небольшой пригорок у самого края железной дороги, начали рыть могилу. Хорошо, что земля была песчаной, так что мы справились довольно быстро. Несколько стариков медленно поднесли тело дедушки к могиле, и двое из них, опустившись вниз, аккуратно уложили его в могилу, подсыпая под голову землю, чтоб она покоилась, как на подушке. А я во все глаза следил за светофором. К вырытой могиле стали подходить люди из других вагонов и, таким образом, вскоре собралось достаточно много народу.

Не успели еще начать засыпать могилу, как раздался гудок. Многие, у которых нервы не выдержали, побежали к своим вагонам, боясь отстать от поезда. После короткой паузы, состав медленно, словно нехотя, тронулся с места. Мы лихорадочно засыпали могилу, надеясь на чудо. В это время Эсма, беспрерывно, махала красной косынкой из нашего вагона. Заскрипели тормоза, и поезд остановился. "Есть на свете добрые люди", - подумал я, вспоминая машиниста, который все твердил: "Ты понял меня?"

Мы успели похоронить дедушку Решита. На могиле с двух сторон воткнули лопаты, чтобы видно было, что это могила нашего земляка - отца воина, сражающегося на фронте. После того как старики еще раз прочитали короткие молитвы, все сказали: "Аминь", и каждый пошел к своему вагону.

Увидев, что кем-то остановлен поезд, охранники с автоматами в руках бегали по всем вагонам, чтобы узнать, кто осмелился это сделать. Когда они подошли к нашему вагону, мы с Кемалом уже смирно сидели на своих местах. Измученная Эсма, прижав к себе дочку, сказала:

- Бот и дедушки у нас уже нет.

- А куда его понесли? - наивно допытывалась девочка.

- Вот с такими трудностями и потерями добирались мы до нашей конечной остановки. Если бы вы знали, сколько безымянных могил осталось на пути следования этих "черных", как их назвал народ, поездов.

Позже было подсчитано, что от болезней и голода по пути в Сибирь, в Среднюю Азию и Урал, куда направлялись эти "черные" поезда, погибло около двух тысяч человек.

- Вы попали, как я понял, в Узбекистан? - спросил Серегин.

- Да, рано утром, на двадцать четвертый день после выселения из Крыма, привезли нас в Ташкентскую область и, измученных и голодных, высадили на окраине города Беговата. Здесь нам опять не дали соединиться с родными и близкими из других вагонов и начали повагонно перевозить в разные места этого района. Целый день под палящим солнцем ждали мы своей очереди, и наконец к вечеру нас посадили в грузовые вагончики узкоколейной местной дороги, и "мотовоз" доставил нас ближе к ночи к месту нашей ссылки в так называемый ДВЗ №1 отделения №3. Ночь мы провели под деревьями у самой дороги, по которой нас привезли.

Глава 18

Первая ночь в ссылке была спокойной. Люди, сраженные усталостью, крепко уснули на голой земле, впервые за долгое время не слыша стука колес, скрежета тормозов и паровозных гудков. Измученные дальним переездом, мы просыпались в надежде, что кончились наши мучения. Мы еще не знали, что загадочное название ДВЗ №1 означает "Дальняя высылочная зона №1", что здесь кругом бескрайние хлопковые поля и нам теперь предстоит долгое время жить, вернее выживать, приспосабливаясь к новым нелегким условиям, к непривычной для нас обстановке и климату. Нас ожидала работа на хлопковых полях, и унизительная обязанность находиться под строгим контролем и учетом спецкомендатур, отсутствие права выезда из мест проживания. Нам предстояло жить с клеймом "предателей". Проснувшись, мы увидели стоявших неподалеку от нас женщин и детей. Они тихо о чем-то переговаривались на не совсем понятном нам языке. Это были местные жители - узбеки, которые, узнав, что ночью кого-то привезли, пришли посмотреть на нас. Мы тоже рассматривали их с нескрываемым любопытством, понимая, что нам предстоит жить с ними рядом. Я лежал и изучал взглядом немолодых женщин, которые о чем-то оживленно говорили. Я пытался понять, о чем, но смысла разговора не улавливал, хотя многие слова были мне понятны. По их жестам, мимике и некоторым словам, которые я понимал, можно было уяснить, что они нам сочувствуют и просят бога помочь нам, несчастным. Недалеко от них стоял босой мальчишка примерно моего возраста, одетый во все белое, с тюбетейкой на голове.

- Как тебя зовут? - спросил я его по-русски.

- Нима? - ответил он вопросом на вопрос, и я понял, что он не понимает по-русски.

Я повторил вопрос по-татарски, но он опять не понял.

- Меня зовут Энвер, - сказал я, показывая на себя. - А тебя как?..

- Джура! - ответил он, обрадовавшись, что наконец понял меня.

Так я познакомился с первым в моей жизни узбеком, который стал рассказывать, что два дня назад привезли таких, как мы, и они живут в большом сарае, где осенью сушат хлопок.

- Покажи мне это место, - попросил я, думая, что это могут быть наши родственники, уехавшие раньше нас с нашими вещами.

Когда я вошел в этот сарай, то ужаснулся. Помещение примерно в тридцать метров длиной было без окон. На земляном полу сидели и лежали измученные люди, разделившись по группам, очевидно, по семьям. Они с любопытством уставились на меня.

- Вы из какого района? - спросил я.

- Бахчисарайские мы, сынок.

- Сам-то откуда? - отозвалась пожилая женщина, сидевшая недалеко от дверей.

- Из Судакского района, из деревни Козы. Среди вас нет моих земляков?

- Нет, сынок. Когда вас привезли?

- Ночью. Мы там, у дороги, под деревьями спали.

- Не слыхали новость? Говорят, Сталин приказал вернуть нас обратно в Крым.

- Слыхал, но мы не очень верим в_это.

- Почему? Говорят, когда ему доложили про нас, то он сказал: "Немедленно вернуть всех домой". Вот мы и ждем, узлы свои не

развязываем.

- Хорошо бы, если б это было так, но моя тетя не верит в это.

- А почему, сынок?

- Не знаю. Она уже была в Сибири в ссылке, может быть, поэтому.

Некоторые обитатели сарая стали подходить ко мне в надежде узнать какую-нибудь новость. Меня до сих пор интересует, кто распространял эти слухи. Ведь всех переселенцев разбросали по разным областям Узбекистана, по другим республикам Средней Азии, и связь между ними была запрещена. Однако везде, как потом выяснится, ходили одни и те же слухи о скором возвращении нас домой. Может, это придумывалось самим народом, чтобы была хоть какая-то надежда на лучшее? Ведь многие верили в мудрость и непогрешимость "вождя народов". А может, все это придумывалось в недрах карательных органов, чтобы смягчить возможный гнев и протест народа. Как бы там ни было, но эти слухи очень повредили нам и стоили многих человеческих жизней. После того как нас привезли к месту ссылки, надо было, не теряя времени, приспосабливаться к новым условиям, а многие, поверив этим "легендам", в ожидании обратного пути теряли последние силы и средства, продавали или меняли последние вещи на еду, а когда уже не было больше обменивать, стали умирать с голоду.

Пока я разговаривал с этими людьми, мой новый знакомый Джура с любопытством разглядывал обитателей сарая, этакой огромной сушильной камеры, стоя на некотором расстоянии от меня. Когда я убедился, что среди них моих родственников нет, я вышел на улицу и направился к своим под деревья. Джура всюду сопровождал меня, вероятно, ему было интересно наблюдать за новыми людьми.

- Ты где живешь? - спросил я по-татарски.

- Нима? - произнес он свое излюбленное слово, и я понял, что с первого раза он меня не понимает. Мне приходилось повторять одну и ту же фразу по нескольку раз, искать понятные для него татарские слова. Понемногу мы стали находить общий язык, и я узнал, что у него тоже есть бабушка, а живет он с матерью и братом, отец, так же, как и мой, на фронте. Мы долго ходили с ним по местности в поисках там жилья, но ничего приличного не попадалось, пока Джура не привел меня на окраину кишлака, где стоял заброшенный дом. Это была лачуга из глиняных комков, напоминающих батончики белого хлеба. Крыша была покрыта камышом и замазана глиной. Комната оказалась размером три на четыре метра. Окно, чуть меньше моего портфеля, представляло собой кусок стекла, вставленного прямо в стену и замазанного по краям глиной. Вместо дверей висела грязная и рваная мешковина. Не найдя ничего лучшего, я вернулся к своим и рассказал про эту лачугу. Тетя внимательно выслушала меня и решительно сказала:

- Нечего ждать, когда Сталин вернет нас домой. Не для того нас везли через всю страну. Пойдем посмотрим, что за дом ты нашел.

- Я тоже хочу с вами жить, если не возражаете, - вмешалась в наш разговор Эсма.

- Правильно, дочка, - поддержала бабушка, - тебе одной с ребенком трудно придется. Лучше жить вместе, - заключила она.

- Хорошо, пошли посмотрим, что за дом, - предложила тетя Эсма. - Тетя Мерьем, посмотрите за Гульнар, пожалуйста, пока меня не будет.

- Не беспокойся, дочка, идите, идите. Я посижу с ней, - согласилась бабушка, ласково поглаживая девочку по голове.

Тетя, увидев эту жалкую лачугу, схватилась за голову. После двухэтажных домов, которые мы оставили в Крыму, это жилище могло сойти разве что за собачью конуру. Тетя молчала, и, похоже, о чем-то сосредоточенно думала. Эсма вошла в дом и тут же вышла, убедившись, что дом, хоть и нежилой, но чистый.

- Ну, что будем делать? - спросила она у тети.

- Придется для начала обосноваться здесь, а там видно будет. Все лучше, чем под деревьями спать, - ответила тетя, чуть не плача.

Вторую ночь мы уже провели уже под крышей. В углу комнаты прежним хозяином был сооружен очаг со сквозным отверстием на крыше, это позволяло нам готовить еду прямо в комнате.

Через три дня нас всех собрали и объявили, что без особого разрешения из хутора выезжать никуда нельзя, а завтра всем надо выходить на поля обрабатывать хлопок. За это нас будут кормить. Так начались наши первые дни в изгнании. Знойное среднеазиатское солнце после мягкого крымского климата сыграло свою роковую роль в жизни переселенцев. Привыкшие к чистой горной родниковой воде, мы не могли пить мутную воду из арыков, которой поливали хлопковые поля. Все искали прозрачную воду и, как правило, брали ее где-нибудь в прудах, и этим, не подозревая, сами себя губили. В этой непереносимой жаре вода в прудах была заражена микробами, которые вызывали острые кишечные заболевания. Дизентерия и малярия были обычным делом. Люди умирали семьями, особенно много умирало детей. Эти первые месяцы унесли более ста тысяч человек - почти половину депортированных.

Я преклоняюсь перед своей бабушкой, которая с помощью разных отваров из трав спасла не один десяток человеческих жизней.

Голод заставил меня вместе со взрослыми выходить на работу. Только в поле, выполнив норму, можно было получить еду - чашку густого супа, приготовленного из местного растения джугары. А работа была настоящей пыткой. Под палящим июньским солнцем надо было прополоть грядку хлопчатника километровой длины, от начала поля до конца, под неусыпным надзором бригадира, который все время грозился, если что не так, лишить обеда. На пятый день работы со мной случилось что-то непонятное. Где-то на середине поля я потерял сознание и упал. Меня перетащили под деревья к арыку, недалеко от кухни. Когда я пришел в себя, то у меня перед глазами все кружилось, и всех я видел, как в тумане, не понимая во сне это или наяву.

- Пришел в себя. Живой? - услышал я чей-то женский голос.

- У него это от голода, смотри, какой он бледный, - добавила другая.

- Может, солнечный удар, вон какая стоит жара. Как тут ребенку выдержать, - возмущалась первая, которую я узнал, когда немного пришел в себя.

Она была хорошей знакомой моих родителей. Из деревни Отузы. Она то и дело вытирала мне лицо мокрым платком, пытаясь привести меня в чувство. Вокруг меня столпились женщины, все сочувствовали и жалели меня. Не помню, сколько я так пролежал. Очнулся, когда люди стали разбегаться по своим рабочим местам, увидев приближающегося на лошади управляющего - кому охота гневить начальство. А тот, еще издали, заметив неработающую группу людей, стал кричать, угрожать, что оставит без обеда. Когда он подъехал к нам, то около меня осталась только та самая женщина из деревни Отузы, которая продолжала обтирать мое лицо мокрым платочком.

- Что случилось, почему бросили работу? - набросился он на нас.

- Мальчик умирает, товарищ управляющий, надо его спасать. Я знаю его семью. У него отец на фронте. Он у него единственный сын. Мать у него умерла.

- Как это случилось? - спросил управляющий, слезая с лошади.

- Упал и все, вот сейчас немного ожил, - продолжала моя покровительница.

Он подошел ко мне, пощупал лоб, взял мою руку, подержал

немного и, вздохнув, сказал:

- Передайте поварихе, как будет готов обед, пусть накормит его досыта. - Потом обратился ко мне. - Завтра можешь не выходить на работу, утром приходи ко мне в контору, я тебе найду другую работу.

Я, конечно, страшно обрадовался. "Неужели мне больше не придется выдирать эти проклятые сорняки под палящими лучами солнца?" - думал я, лежа под деревьями. Когда вернулся домой, бабушка, как всегда, поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Внимательно посмотрев на меня, спросила:

- Хорошо сегодня кормили?

- Да. Впервые после того, как выехали из Крыма, наелся досыта. - Я не стал рассказывать ей о моих злоключениях, чтобы не расстраивать, но уйти от разговора на эту тему мне не удалось, так как к нам зашла моя благодетельница, чтобы убедиться в том, что я жив-здоров.

Бабушка, узнав от нее обо всем, что случилось, расстроилась, решила, что я слишком бледен и стала меня чем-то поить. Я выпил приготовленный ею отвар, и, лежа на сухой траве, которую мы к этому времени насушили в достаточном количестве и подстелили под себя, думал о том, как я завтра пойду в контору к управляющему.

Когда вечером с работы вернулись усталые Эсма и тетя, то бабушка уже у порога первым делом спросила:

- У вас все в порядке? А то у Энвера сегодня случился обморок на поле. Я его больше на работу не пущу.

- Я и так не пойду, - сказал я, - меня пригласил к себе управляющий. Сказал, что теперь не буду работать в поле.

Этот день оказался поворотным в моей судьбе. Управляющий встретил меня, как старого знакомого, и долго беседовал со мной в кабинете.

- Как тебя зовут? - спросил он.

- Энвер Халилов.

- Мать есть?

- Нет, умерла, есть бабушка и тетя с сыном.

- Где они живут?

- На самой окраине кишлака.

- Понял, в домике покойного Атабаева.

- Не знаю, чей это дом, но мы туда поселились, так как нам некуда было деваться.

- А где твой отец? - продолжал он интересоваться.

- На фронте, вот его письмо, - сказал я, вытаскивая из кармана мятый треугольник. - Он офицер, - добавил я.

Управляющий осторожно взял письмо, положил на стол и, разглаживая мятые края, спросил:

- Говорят, ты единственный сын у отца, это правда?

- Да, больше у него детей нет, - подтвердил я, не понимая, зачем ему такие подробности.

- До окончания войны, пока не вернется с фронта отец, надо постараться выжить, сынок. Отцу твоему будет обидно, если он вернется с фронта живым, а тебя потеряет. Пойдешь в дом работать к старой женщине? Она тебя будет кормить, а ты будешь помогать ей по хозяйству. У нее сын, как и твой отец, на фронте. В доме нет мужчин, чтобы держать в порядке хозяйство, ты ей заменишь сына.

Я не стал раздумывать и сразу согласился, услышав, что меня там будут кормить. Он сам повел меня к этой женщине, которая жила в нескольких километрах от нашего хутора в кишлаке Тентек. Старая узбечка встретила меня очень ласково, обнимала и при этом что-то приговаривала. Она познакомила меня со своей невесткой и пятилетним внуком Юлдашем. Сын ее был на фронте, и она каждый день молила бога, чтобы он остался жив. Она подробно объяснила мне мои обязанности: уход за скотиной, работа на огороде, заготовка дров и обеспечение питьевой водой. Для меня это не представляло большой трудности, я и раньше занимался этим, так что моя новая работа меня вполне устраивала. К моему счастью, семья оказалась доброй, все относилась ко мне ласково, кормили за общим столом. Я часто с разрешения хозяйки бегал к своим, чтобы узнать о новостях, и все время думал: "Вот было бы здорово, если бы слух о том, что Сталин вернет нас в Крым, оказался правдой". И почему-то очень боялся, что всех вернут, а меня забудут в этом кишлаке.

Однажды, когда я в очередной раз прибежал к своим, застал бабушку очень взволнованной: она не могла найти Сетибрама.

- Уже целый час ищут его, и никто не знает, где он, - говорила она чуть не плача, крепко держа за руку Гульнар, дочь Эсма, чтобы и ее тоже не потерять. Я тоже начал поиски, надеясь, что он скоро найдется. Ведь он был не такой уж маленький, около восьми лет. Но все мои поиски не увенчались успехом. Я спрашивал о нем всех подряд, описывая, как он выглядит, и рост и одежду, пока не напал на след. Одна женщина сказала, что видела двоих ребят, которые сидели у остановки местного транспорта - мотовоза.

- Один живет, я знаю, в сарае, где сушат хлопок, другой, может, был твой брат. - Я побежал в знакомую мне сушилку в надежде найти Сетибрама, но, к сожалению, его там не было, но зато я нашел того мальчика, о котором говорила женщина.

- Ты видел сегодня Сетибрама? - спросил я.

- Да, видел, - ответил он испуганно, заметив, наверное, что я очень взволнован.

- Где он сейчас?

- Он на мотовозе поехал в Крым, - ответил мальчик серьезно, - мы хотели ехать вместе, но потом я передумал.

Я похолодел. Один раз в сутки приходит и уходит этот мотовоз, единственный вид транспорта в этом богом забытом краю. Я был в отчаянии. Город Беговат находился от нас за тридцать пять километров. Я помчался на хлопковое поле, где работала тетя, чтобы сообщить ей о случившемся, пока не поздно. Бедная тетя, узнав о пропаже сына, чуть не лишилась чувств. Бросив все, она побежала искать хоть какой-нибудь транспорт, чтобы доехать до Беговата. Но все напрасно.

- Я пойду пешком, - решила она.

- Я с тобой, вдвоем мы быстрее отыщем его, - сказал я, с неменьшей уверенностью в голосе, чтобы тетя не отказалась от моих услуг.

Мы шли всю ночь. Хорошо, что ночь была лунная, и мы, взяв за ориентир рельсы узкоколейной железной дороги, почти трусцой добрались до конечной остановки. Я еле поспевал за тетей и поражался ее выносливости. Откуда у нее силы? Ведь она целый день работала в поле. Конечно, ее подгонял страх потерять единственного сына. Ведь на Урале она уже потеряла четверых детей, так неужели суждено потерять и этого ребенка? Не знаю, о чем она думала всю дорогу. Говорили мы мало. Когда прибыли к конечной остановке мотовоза, там никого не было, так как мотовоз отправлялся во второй половине дня. Поэтому и людей не было, так что спросить было не у кого. Неподалеку стояла будка стрелочника, и мне пришло в голову поинтересоваться у него беглецом. Когда я постучал в дверь, из будки послышался женский голос, и вскоре появилась сама хозяйка. Протирая глаза, она спросила, что мне надо в столь ранний час. По всему было видно: она недовольна тем, что ее разбудили, хотя она и не должна была спать во время дежурства.

- Не видели мальчика лет восьми? - спросил я.

- Какого еще мальчика? Небольшого роста татарчонок?

- Да, небольшого роста. А вы его видели?

- Как же не увидеть такого? - продолжала стрелочница. - Вчера, видите ли, приехал вечером на мотовозе, уселся у железной дороги и стал ждать поезда, который отправится в Крым. Я долго с ним разговаривала. Он, хоть и плохо говорит по-русски, но я поняла, что он твердо решил ехать в Крым. Здесь ему не нравится.

- Где он сейчас? - торопил я женщину, чтобы скорей найти его.

- Его увела какая-то женщина, татарка, - ответила стрелочница.

- Куда увела? - умоляюще спросила тетя.

- Как куда? - удивилась стрелочница, - туда, где теперь живут все татары, ну, кого выслали из Крыма. Вон там, за железной дорогой, где начинается голодная степь, - сказала она, показывая рукой в том направлении, по которому мы должны были идти в поисках этой голодной степи. - Думаю, там вы его найдете.

- Дай бог тебе здоровья, - повторяла тетя, не зная, как отблагодарить эту женщину.

Мы, конечно, нашли это место, где жили теперь переселенцы. На окраине города были вырыты землянки, образовавшие целую улицу. Когда мы с тетей вошли в первую из них, то вначале ничего не могли разглядеть - так там было темно. Пока глаза не привыкли, мы долго стояли у входа, прислушиваясь к голосам женщин и детей. Молодая женщина, увидев нас, подошла, спросила:

- Вы к кому? Кто вам нужен?

- Я ищу сына, он потерялся, говорят его сюда привели.

- Этот мальчик ваш сын? Хорош! Он собрался ехать в Крым. Вы знаете об этом?

- Да, мне сказали. Где он?

- Его забрала к себе тетя Мунивер - наша учительница, она живет в пятой землянке. Пойдемте, я вас провожу.

В пятой землянке мы увидели нашего беглеца, мирно спящего на земляном полу вместе с другими детьми в дальнем углу. Тетя засияла от радости, увидев своего сына живым и невредимым. Она подошла к нему, погладила по голове и повернулась к женщине, которая стояла рядом, улыбаясь.

- Это ваши дети? - спросила тетя.

- Да, все трое мои. Думала, где три, там и четвертый не помешает.

- Как я вам благодарна за то, что приютили моего сорванца. Надо же, что надумал! В Крым вернуться!

- Да, дети все наши разговоры по-своему воспринимают. Они ведь все время слышат о Крыме, о том, что Сталин приказал нас вернуть назад, вот он, не дожидаясь, сам решил вернуться. Хороший мальчик, с характером. Мне такие нравится. Поэтому я и взяла его с собой.

- Спасибо вам за вашу доброту. Дай бог здоровья вам и вашим детям. Я не знаю, как вас отблагодарить.

- Не беспокойтесь. Спасибо за пожелания. Сейчас для нас самое главное - это здоровье наших детей. Любой ценой надо их спасти. Они наше будущее. Если они погибнут, то мы как народ исчезнем с лица земли.

- Вы сами-то откуда будете? - спросила тетя.

- Из Бахчисарая. До войны работала учительницей. Мужа расстреляли немцы. Вся моя надежда теперь - мои дети. Все силы приложу, чтобы вырастить их.

- Значит, у вас тоже ходят слухи, что Сталин обещал нас вернуть? - задала наболевший вопрос тетя.

- Да, еще в пути кто-то распустил эти слухи, по-моему специально, чтобы мы по-прежнему верили в нашего великого и справедливого вождя. Не верьте этим сказкам. Он еще в тридцатые годы показал свою жестокость. Помните, как крестьян раскулачивали да интеллигенцию уничтожали? Сейчас эта жестокость проявилась с еще большей силой. Ведь идет война, и кто посмеет ему возразить?

- Я тоже так думаю, - поддержала взволнованная тетя, - в тридцатые годы я и сама попала под раскулачивание. Потеряла в ссылке четверых детей и мужа. Вот только этот сорванец у меня и остался. Всю ночь бежали по рельсам, чтобы не потерять его. Чудом нашли.

Женщины, повидавшие на своем веку немало горя, долго еще говорили о том, о сем, пока не стали просыпаться дети. Проснулся и наш беглец. Увидев мать, он бросился к ней. Я был настроен более решительно и считал, что его следует наказать. Но, посмотрев на счастливое лицо тети, на ее глаза, излучавшие радость, тепло и материнское счастье, утратил свою решимость, и мне уже расхотелось его наказывать.

- Ну, побывал в Крыму? А теперь пойдем в "Зону" №1, там для таких, как ты, беглецов, самое место.

Он понял мой юмор и, подражая боксерам, попытался несколько раз нанести мне удары, так, как я его учил. Почему-то бабушка всегда ругала нас за это.

Мотовоз отправлялся после полудня, и мы использовали оставшееся время для поисков своих близких - вдруг в какой-нибудь из землянок отыщутся? К сожалению, люди, жившие в этих землянках были из Бахчисарая, не из нашего района. Всюду было одно и то же. Землянки забиты стариками и женщинами. Все лежат на земле. Окон и дверей нет. Пищу готовят на улице. За водой ходят за несколько километров. Спустя много лет, я интересовался судьбами этих людей у жителей Беговата. А землянки просуществовали еще не один год, пока люди постепенно не обустроились и не выбрались из них. Кто не смог это сделать, наверно, там и поумирали.

- Вот такая информация для размышления вам, Владимир Васильевич, - сказал Энвер, заканчивая свое повествование о печальных днях своей жизни в изгнании.

Глава 19

К следующему допросу Энвер хорошо подготовился. Он обсудил кое-какие важные детали с "интеллигентом", определив для себя дальнейший характер показаний.

- В то же день, вечером, - начал он, продолжая вчерашний разговор, - мы благополучно вернулись на мотовозе на свой хутор. Не успели мы сойти с вагона, как нас всех троих арестовал помощник военного коменданта, переодетый в штатское. Мы не могли ничего понять.

- Мне приказано вас арестовать и привести в центральное отделение.

- Что мы сделали плохого? - пыталась выяснить тетя.

- Там вам объяснят, - ответил невозмутимо помощник коменданта.

Когда нас доставили в комендатуру, то всех троих завели в отдельную камеру и закрыли дверь на замок. Сетибрам - наш беглец, увидев, что за нами заперли дверь, начал плакать и стучать своими кулачками в дверь. Тетя его успокаивала, а я думал о том, как отсюда выбраться. Мне нельзя было подводить своих новых хозяев. Спустя какое-то время нас повели к коменданту, по милости которого мы и оказались здесь.

В кабинете сидел лысеющий, средних лет мужчина с худым продолговатым лицом, лошадиными зубами, одетый в военную форму капитана. Когда мы вошли, он, не поднимаясь с места, стал громко кричать на тетю:

- По какому праву ты покинула кишлак?! Кто тебе разрешил?! Почему нарушаешь режим?! Ты, что, не знаешь свои права и обязанности?!

- Мой сын поехал в Крым, - заикаясь, начала оправдываться тетя.

- Какой еще Крым?! - взбеленился комендант, - вы про Крым уже забудьте! Ваше постоянное местожительство - ДВЗ №1, отделение номер три, и точка! Ясно вам?! Без моего разрешения не имеете права выезжать из этой зоны! Ясно или нет?! - продолжал он кричать без остановки, не давая вставить хоть слово.

- За прогул, за то, что не вышла сегодня на работу, тебя будут судить! Ясно?! - не успокаивался комендант.

Я думал, что этому не будет конца. Он то и дело употреблял непонятные нам слова: "режим", "ужесточение режима", "спецпереселенцы" и запугивал нас всякого рода наказаниями, которые мы теперь должны понести. Мы стояли перед ним, не понимая своей вины, а он яростно отчитывал нас, как преступников, совершивших страшное преступление. Когда у него все аргументы иссякли, он приказал тетю посадить в камеру за нарушение режима, а нас отпустить домой. Помощник коменданта выполнил приказ - нас с братом выпустил, а тетю опять повели в камеру. Увидев, что мать повели в камеру, Сетибрам испугался и начал плакать. Он поднял такой крик, что вышел сам комендант и, подойдя к нам, спросил:

- В чем дело? Почему вы здесь шумите? Почему не идете домой?

- Он очень испугался, что маму не отпускают, без нее он не хочет никуда уходить.

- Пусть всем будет наука! За самовольство все будут наказываться, отведи его немедленно домой, а то и вас вместе с матерью засажу! - прокричал комендант и ушел к себе в кабинет.

Мы еще долго стояли у дверей камеры, в которую отвели тетю, потом перешли к окну с железными решетками. Тетя уговаривала нас побыстрее вернуться домой, чтобы бабушка не волновалась о пропаже внука.

- Ведь бабушка еще не знает, что ты нашелся. Вот обрадуется, когда увидит тебя, - уговаривала тетя сына вернуться домой.

Хутор, где мы жили, от центрального отделения был в трех километрах, и мы пешком пошли домой. По дороге, чтобы отвлечь брата, я стал рассказывать ему всякие небылицы про добрых фей и злых разбойников, и он всю дорогу, не отставая от меня, шел рядом, стараясь не пропустить ни одного слова. Бедная бабушка, не успев обрадоваться, что внуки вернулись, вновь была огорчена, узнав о тете.

- Когда ее выпустят? - допытывалась она.

- Не знаю. Наверное, скоро.

- За что ее посадили?

- Комендант говорит, что мы нарушили какой то режим, - объяснял я бабушке, хотя и сам в то время плохо понимал, что это такое.

- Какой такой режим? - не понимала и бабушка.

- Не знаю, комендант говорит, что без разрешения нельзя выезжать никуда.

- Что же получается, сынок? Выходит, немцы и сюда добрались, - недоумевала бабушка, - ты помнишь, это там, где были немцы, без "аусвайса" нельзя было выезжать из деревни. Значит, теперь тоже надо получить "аусвайс"?

- Да нет, бабушка, это не немецкий комендант, а наш, русский, Черепов его фамилия. Он капитан. Про "аусвайс" он не говорил, а только о каком-то режиме и запрещении уходить далеко от места жительства.

- Им бы только мучить людей, издеваться над ними. Интересно, а как они узнали о том, что вы пошли ночью искать Сетибрама? Как узнали, когда вы вернетесь? Эта загадка для бабушки и для меня была неразрешимой, пока не пришел к нам наш сосед, старик Муртаза, который жил недалеко от нас со своей многочисленной семьей.

- Где Тотай? Что, комендант ее не отпустил? - спросил он взволнованно.

- Нет, ее арестовали, она сейчас находится в камере, - сказал я.

- Что делают, сволочи! - возмутился дядя Муртаза. - Это моя вина, - признался он. Они заставили меня приглядывать за десятью соседними семьями, чтобы я им докладывал обо всем, что в этих семьях происходит, кто к ним приходит, кто уходит. Причем в письменном виде должен сообщать, а если скрою что-нибудь, то грозили наказать сурово. Вы меня простите, это я сообщил им о пропаже Сетибрама и о том, что вы пошли его искать. Я не думал, что из-за этого получится такая неприятность.

Бабушка строго посмотрела на дядю Муртазу и сказала:

- Видишь, какие они звери. А ты взялся им помогать!

- Они меня заставили. Зная, что у меня большая семья, вызвали в комендатуру и сказали: "Если хочешь быть при своих детях, то сообщай нам обо всем, иначе отправим тебя без семьи работать на шахте". И взяли с меня расписку, что я буду сообщать им о всех новостях.

Бабушка больше не захотела разговаривать на эту тему и, повернувшись ко мне, сказала:

- Энвер, приходила невестка твоей хозяйки. Они волновались, что ты не пришел к ним ночевать и просили, как вернешься, прийти к ним.

- Как я вас одних оставлю, бабушка? Вот вернется тетя, тогда и пойду к ним.

- Нет, сынок, иди сейчас. Здесь я не одна. Здесь тетя Эсма с дочкой, Сетибрам. Не волнуйся за нас. Если не пойдешь, то место потеряешь. Да и есть у нас нечего.

- Хорошо, - согласился я, - завтра приду проведаю вас, - сказал я и отправился к своей хозяйке.

Шарипа-апа, моя хозяйка, встретила меня ласково, дала покушать, и, пока я ел, сидела около меня и слушала мой рассказ о том, что мы пережили за эти последние два дня. Она сочувственно кивала головой, выразила тревогу по поводу тети Тотай, утешала меня и просила бога помочь нам, несчастным. Мне у Шарипы-апа жилось неплохо. Кормила она меня наравне со своими: утром и вечером чай с лепешками, а в обед суп с лепешкой. Я был сыт и старался выполнять свои обязанности как можно лучше. Вскоре, кроме обычных обязанностей, мне было поручено гонять воробьев от посевов джугары, этой среднеазиатской культуры, напоминающей кукурузу, на которую они нападали стаями и уничтожали почти весь урожай. Я целыми днями ходил вокруг участка с джугарой, кидая камни и крича во все горло. К вечеру я так уставал, что валился с ног. Однажды я так накричался за целый день, что к вечеру охрип и не мог разговаривать. К счастью, в сарае хозяйки я нашел старый противогаз и из его резины сделал себе рогатку. Теперь с воробьями воевать стало легче. Я отпугивал их, очень нахальных, метко стреляя по ним из рогатки. Борьба с пернатыми увенчалась успехом. К моему участку воробьи больше не прилетали, и в ожидании их я даже скучал. Шарипа-апа была очень довольна мной и моей работой. Она всем соседям рассказывала, как я прогнал с ее огорода воробьев.

Неожиданно после ранения в руку вернулся с фронта сын хозяйки.

Садык, так его звали, теперь стал моим хозяином, и все работы я выполнял под его руководством. В доме царила радостная атмосфера.

- Ты принес в наш дом счастье, - не переставая повторяла Шарипа-апа.

- При чем тут я. У него ранение, вот он и вернулся домой, - оправдывался я, смущаясь.

- Да, сынок, Аллах все видит. Он и твоего отца сохранит живым и невредимым. Вот увидишь, - говорила она, радуя меня такими словами.

Вскоре Садык подрядился пасти коров и овец, принадлежавших сельчанам, и стал брать меня с собой. Мы с ним целыми днями отгоняли коров и овец от огородов и посевов и к вечеру возвращали их хозяевам. За свой труд вечером мы получали еду. С ведрами в руках мы ходили от дома к дому и кричали:

- Аш-ала! Аш-ала!

Кто-нибудь из хозяев выносил нам лепешку или тарелку суда и выливал в ведро. Обойдя все дома хозяев скотины, мы успевали заполнить оба ведра разной едой. Уже дома всю собранную еду сортировали и устраивали себе пир - наедались досыта. Если пища оставалась, хозяйка разрешала мне относить еду и своим. Но такая сытная жизнь моя длилась недолго. Как-то в доме появился еще один солдат - инвалид. Садык долго с ним о чем-то разговаривал, и вскоре хозяева отказали мне в работе, мотивируя тем, что вернулся близкий родственник, который будет работать вместо меня напарником Садыка.

Добрая Шарипа-апа сказала мне об этом с сожалением в голосе и наградила за хорошую работу полным ведром джугары. Я был доволен и поспешил обрадовать бабушку и тетю. Но то, что я остался без работы, меня, конечно, опечалило.

Спустя несколько дней в наш дом пришла еще одна беда. Мою арестованную за самовольный уход из зоны тетю комендант вынужден был отпустить, но он пообещал устроить над ней суд. И устроил. Через две недели всех жителей собрали у чайханы и стали вершить суд над тетей. Специально был приглашен из Беговата судья, а с ним еще двое каких-то чиновников. Они-то и судили тетю за прогул. Бедная тетя пыталась как-то оправдаться, объясняя, что не могла не броситься на поиски единственного сына, ведь остальных она уже потеряла, находясь в ссылке. Но судьи были глухи, они продолжали глумиться над несчастной женщиной, чтобы другим неповадно было нарушать режим, установленный в зоне. Учитывая, что на иждивении у нее двое несовершеннолетних детей и престарелая мать, ей присудили выплачивать с каждой зарплаты двадцать пять процентов в течение года. Тетя была убита этим позорным судилищем на глазах земляков. Но люди не дали ей пасть духом. Каждый старался поддержать ее и словом, и делом, понимая, что суд этот был устроен для устрашения народа. Плюс ко всему тяжело заболела бабушка, и мы вынуждены были положить ее в больницу. В нашем третьем отделении была единственная на всю округу больница, куда стекались больные из близлежащих окрестностей. Хоть в одном нам повезло, не пришлось далеко возить. Она пришла туда своими ногами. Мы с тетей, конечно, сопровождали ее.

То, что мы увидели в больнице, привело нас в ужас. Больница, рассчитанная примерно на двадцать коек, не была готова принять то количество больных, которое буквально обрушилось на нее. Все коридоры, лестничные площадки, все поляны под деревьями вокруг здания были заполнены больными. Прямо на полу лежали полуживые люди: старики, старухи, дети. Умоляющими глазами смотрели они на проходящих мимо людей в надежде получить хоть какую-то помощь. Единственный в больнице врач Муминов, средних лет узбек, не знал, как помочь этим людям. Целыми днями ходил он около больных в белом халате, но отсутствие лекарств и еды делали его абсолютно беспомощным. Он с небольшим своим персоналом следил только за тем, чтобы не началась эпидемия и чтобы регулярно увозили умерших. Каждый день умирали десятки людей - не только в палатах и коридорах, но и на территории, прилегающей к больнице. Некоторые умирали, не попав даже на прием к врачу. Два санитара еле успевали уносить трупы в морг, в качестве которого служила большая землянка, вырытая под деревьями у арыка. Там их принимал старик Иргаш-ака, который, складывая умерших на подводу, приговаривал: О Худа! О Худа! Накрывал их брезентом, и старый одноглазый вол медленно вез их в последний путь на кладбище, где заранее была приготовлена длинная траншея. Иргаш-ака, взывая к милости Аллаха, хоронил этих несчастных в общей могиле. Так продолжалось всю осень и зиму. Бабушка первый день пролежала в коридоре на полу, на второй день освободилась койка в палате, где умерла молодая женщина из деревни Капсихор, и бабушку положили на ее место. В палате было четыре койки с матрасами и простынями. Бабушка радовалась, что впервые за последние месяцы ляжет в нормальную постель с матрасом, подушкой и простынями. "Теперь и умереть не страшно", - пошутила она. Очевидно, врач из чистого милосердия клал людей перед смертью на кровать с матрасом и подушкой. Я каждый день навещал ее и отмечал, что с каждым днем, что она выглядит все хуже. Она сильно похудела, и всякий раз, когда я приходил к ней, пыталась отдать мне свой скудный больничный паек. Я отказывался, зная, что она голодная. Однажды, когда я утром, как обычно, пришел к ней, она уже не могла поднять голову и только смотрела на меня, своими умными, полными слез глазами.

- Ты не можешь достать мне арбуз, сынок? Последние дни я только об этом и думаю, - сказала она, печально глядя на меня.

- Я сейчас сбегаю на базар. Сегодня как раз воскресенье и Джума-базар работает. Обязательно добуду, - пообещал я и побежал на базар. Денег у меня не было, я рассчитывал только на свои камушки. Попытки продать их не увенчались успехом. Никто не интересовался ими. Я стал предлагать их продавцам арбузов, но некоторые даже не знали, что это такое. Я сильно нервничал, мне так хотелось принести бабушке арбуз. Старик-узбек, заметив, что я все время кручусь около арбузов, которыми он торговал, спросил: "Ты чего здесь крутишься, или своровать хочешь?"

- Нет, если бы я хотел своровать, то давно бы своровал, но я не могу это сделать, потому что арбуз просила моя бабушка. Она очень больна, лежит в больнице. Она не станет есть ворованный арбуз, - сказал я, чуть не плача.

Чем-то я разжалобил старика, он, подозвав к себе, сказал:

- На, отнеси этот арбуз своей бабушке. Видать, хорошая она женщина, если воспитала такого честного внука.

Я глазам своим не верил. Он протянул мне спелый арбуз и ничего за него не потребовал. "Есть же на свете добрые люди", - подумал я и, горячо поблагодарив старика, помчался со всех ног в больницу, крепко держа обеими руками арбуз. Когда я прибежал в больницу бабушки в палате не оказалось, и вместо нее лежала уже другая женщина.

- Сынок, твою бабушку унесли в морг. Она умерла после того, как ты ушел, - сказала ее соседка по палате.

- Как это умерла? Она же недавно просила принести арбуз, -

растерялся я.

- Она специально отослала тебя, сынок, чтоб ты не видел, как она умирает и не испугался. Иди скажи своим. А то ее похоронят в общей могиле. - Не веря словам этой женщины, я побежал к моргу, чтобы убедиться, что она говорит правду.

- Моя бабушка здесь? - спросил я, подойдя к Иргашу-аке.

- О Худо*! Кто твоя бабушка? Я не знаю, сынок. Их здесь очень много. И бабушек, и дедушек, и молодых, и старых.

- Она сегодня умерла. Сказали, понесли в морг. Можно я посмотрю, здесь она или нет, - попросил я, утирая слезы.

- Не ходи туда, сынок. Ты еще слишком мал. Можешь испугаться. Пусть придут взрослые и посмотрят.

- Только не увозите ее в общую могилу, мы ее заберем и сами похороним.

- Хорошо, сынок, очень хорошо, что сами будете хоронить. Я сегодня уже не успею ее схоронить.

- Вот вам арбуз. Она просила. Не дождалась, умерла, - сказал я сквозь слезы.

- Иди, сынок. Не теряй времени. Сообщи своим и забирайте свою бабушку. Это хорошо, что сами будете хоронить. А то многих уже и хоронить некому. О Худо! - обращаясь к богу, взмолился старик и провел ладонями по бороде.

Я побежал на хлопковое поле сообщить тете, какое горе на нас свалилось. Когда я, запыхавшись, подбежал к ней, она сразу поняла, в чем дело.

- Бабушка? - только и спросила она.

- Да, умерла, - сказал я и, не удержавшись заплакал, увидев слезы тети. Мы вернулись домой, и тетя стала искать похоронные принадлежности бабушки, которые она так старательно берегла на протяжении всего пути из Крыма.

- Надо кого-то просить могилу вырыть, - сказала тетя, сдерживая рыдания.

- Я сам вырою. Я уже умею. Мы с Кемалом это сделаем.

- Надо лопату где-то достать.

- Не волнуйся, я у Садыка возьму, похороним бабушку в кишлаке Тентек. Тут близко. Ближе, чем то кладбище, куда возят сейчас всех.

- Хорошо, сынок, только надо сегодня до захода солнца успеть похоронить. Ты иди копать могилу, а я пойду за женщинами, чтоб ее обмыть перед похоронами и молитвы прочитать.

Я побежал к прежним своим хозяевам. Они, увидев меня, обрадовались и стали приглашать в дом.

- Я хочу взять у вас лопату, бабушка моя умерла, надо могилу выкопать, - сказал я.

- О Худо! - всплеснула руками Шарипа-ага. - Когда это случилось?

- Сегодня. Надо успеть похоронить до захода солнца, а то увезут и похоронят в общей могиле.

- Сайд, идите с Рахимом, помогите вырыть могилу, - распорядилась она, обращаясь к сыну. - Энвер, сынок, зайди, перекуси чего-нибудь, небось с утра ничего не ел.

- Спасибо, но мне некогда, надо могилу рыть, - запротестовал я.

- Иди, иди, поешь, мы тебе поможем во всем. Поешь и приходи на кладбище, мы тебя там подождем. - Так я и сделал. Хотя я с утра ничего не ел, кусок в горло не лез. Через некоторое время я уже был на кладбище, Садык и его напарник трудились вовсю.

- Ты иди за бабушкой, а мы скоро закончим, - сказал Садык. - На чем ты собираешься ее везти?

- Не знаю, не придумал еще.

- В морге работает Иргаш-ака, он мой дядя. Скажи ему, что Садык просил дать тебе вола с подводой. Он мне не откажет. Понял?

Я поторопился в больницу.

Пока я шел, в голову лезли всякие мысли: "Вдруг бабушка не умерла, и это ошибка. Может, она вовсе не в морге, просто ее перевели в другую палату, пока я ходил за арбузом, и забыли. А она лежит там живая и ждет меня". Там я застал тетю и еще нескольких пожилых женщин. Тело бабушки, было обернуто во что-то зеленое. У изголовья старая женщина читала Коран. Я глазам своим не верил. Значит, она действительно умерла. Собравшиеся люди, заплаканная тетя, чтение молитвы - все говорило, что это правда, но так не хотелось в это верить. Я так и видел перед собой ее все понимающие глаза, а в ушах стоял ее тихий голос, просящий принести ей арбуз.

- Энвер, Энвер! - дважды окликнула тетя, видя, что я не в себе, - не горюй, сынок, мы похороним ее как положено, она это заслужила за свою нелегкую жизнь. Тетя обняла меня и, не выдержав, сама заплакала.

- Мне надо Иргаша-аку найти, - сказал я, опомнившись, - у него надо попросить телегу и вола, чтобы отвезти бабушку на

кладбище.

Когда Иргаш-ака узнал, что я работал у его сестры и что племянник Садык просил дать вола с подводой, он охотно стал помогать нам организовывать похороны.

- Я сейчас приглашу муллу. Пусть прочитает молитву, - предложил он.

Мы были рады. Ведь бабушка была верующей, и надо было соблюсти все обряды. Но в то время похоронить, как положено, было крайне затруднительно. После совершения всех обрядов бабушку уложили на подводу, и одноглазый вол не спеша, самостоятельно пошел знакомой ему дорогой в сторону кладбища. Я один шел сзади и всю дорогу плакал. Женщины и тетя остались у морга. По мусульманским обычаям женщины не должны ходить на кладбище. Так, еще не успев повзрослеть, в четырнадцать лет я уже похоронил двоих. Смерть бабушки, которая заменила мне отца и мать, потрясла меня. Теперь я почувствовал себя круглой сиротой, хотя тетя и не выпускала меня из виду и при каждой возможности старалась меня приласкать. После похорон я впал в уныние. Ничего не хотелось делать. Целыми днями сидел дома, и все думал, как жить дальше без бабушки.

Наступали холода, а наши зимние вещи, наскоро собранные за отведенные нам двадцать минут, уехали с родственниками, о которых не было ни слуху ни духу. После некоторых раздумий я вновь решил поискать работу. Не помирать же с голоду. Кое-как утеплившись, целыми днями ходил по окрестным кишлакам и предлагал свои услуги. Шла война, и местные жители тоже нуждались, поэтому все предпочитали обходиться собственными силами. Работника надо кормить, а кому нужен лишний рот? Б одном из кишлаков на меня напала свора голодных собак. Они окружили меня совсем близко и пытались укусить. Я как мог защищался, но, честно говоря, думал, что это уже конец. Голодные собаки могли загрызть меня до смерти. К счастью, одна из собак, видимо, самая "добрая", встала на мою защиту и укусила одну из нападающих на меня собак. Это меня и спасло. Вся собачья свора набросилась на укушенную собаку, про меня уже забыли, и я, воспользовавшись этим, бросился наутек.

На другой день мне удалось найти работу в другом кишлаке. Я договорился со стариком-узбеком, что буду носить ему для топки гузапаю - высохшие стебли хлопчатника, которые остаются на поле после уборки урожая хлопка. Вечером, голодный, ждал, когда меня накормят. Когда вся семья села ужинать, меня усадили отдельно у дверей и дали в чашке плов. Узбекский плов я ел впервые. Быстро проглотив его, я еще немного посидел, надеясь, что, может, дадут добавки, но, к сожалению, вместо ожидаемой добавки хозяин протянул мне поднос, с которого они только что ели плов, и сказал:

- На, оближи масло с подноса.

Я ко всему был готов, но такого я не ожидал. Мне это показалось очень обидным, и я швырнул поднос на пол.

- Я вам не собака, чтобы лизать подносы, - выкрикнул я и, хлопнув дверью, ушел.

Вечером я рассказал тете, почему не остался работать у этого старика. Она приласкала меня и поддержала: "Правильно сделал. Мы, хоть и голодные, но достоинство не потеряли".

В это время уже пришли холода, и на полях оставалась неубранной часть свеклы, которая замерзла, потому ее и не стали выкапывать. Но даже эту мерзлую свеклу голодным людям не разрешали выкапывать. Находились смельчаки, которые ходили по ночам за этой свеклой, чтобы как-то прокормить своих детей. Однажды я тоже отправился ночью за "подножным кормом". В ту ночь я принес домой целую сумку мороженой свеклы, и тетя была рада, что ее можно сварить и употребить в пищу. Но следующая ночь выдалась неудачной. Когда я пришел на поле и стал выкапывать из мерзлой земли свеклу, то неожиданно наткнулся на женщину, которая лежала на грядке со свеклой в руках. Сначала подумалось, что она просто лежит и отдыхает, я окликнул ее, но она не ответила. Подошел поближе, дотронулся до нее, стал трясти, предположив, что она уснула. Но та не проявляла признаков жизни. И только тогда мне пришло в голову, что она умерла и мертвая лежит с мерзлой свеклой в руке. Мне стало страшно, и я, не оглядываясь, побежал домой без добычи, боясь, что меня может постичь такая же участь. Когда я все рассказал тете, она заплакала и сказала, что женщина эта из Бахчисарая. У нее четверо детей, а сама она была больна, но, чтобы спасти своих детей, ходила ночами за свеклой.

- А что, у нее никого нет? - спросил я.

- Муж у нее на фронте, а родственники, как и наши, тоже неизвестно куда попали.

- Надо же что-то делать, не может же она оставаться в поле, - сказал я.

Утром я отправился искать детей этой женщины. Жили они в сушильной камере. Соседи, конечно, ничего не знали, они присматривали за детьми, ожидая возвращения матери. Я принес им печальную новость. Одна из женщин, вытирая слезы, сказала: "Нам теперь всем уготована такая судьба. Она умерла от голода. Кормила своих детей, отказывая себе". Я решил пойти в контору к уже знакомому мне начальнику, рассказать обо всем, что случилось, и попросить похоронить. Встретил он меня приветливо, как старого знакомого, и сразу поинтересовался:

- Как дела, сынок?

- Ничего хорошего, - сказал я, присаживаясь на стул.

- Что привело тебя ко мне? Что-нибудь стряслось?

- Да, - ответил я, не зная, с чего начинать.

- Ну, рассказывай, не тяни, - поторопил он.

- На поле умерла женщина. У нее четверо детей, а муж на фронте. Она ходила туда мерзлую свеклу собирать для своих детей. Похоронить ее некому. Она и сейчас там лежит в поле.

- Откуда ты это знаешь?

- Я вчера ночью ходил туда, чтобы выкопать немного свеклы, и увидел ее там. Она уже мертвая была.

Начальник заволновался, видно было, что ему жаль эту несчастную. Немного подумав, он пригласил в кабинет своего помощника и дал указание похоронить женщину, а детей отправить в детский приемник. Вздохнув, он спросил меня:

- Так ты, значит, ходил ночью в поле мерзлую свеклу собирать? А разве ты не работаешь у Шарипы-апа?

- Нет, к Садыку недавно вернулся родственник. Он был на фронте. Они вместе пасут скот. Теперь я там не нужен. Несколько дней назад нашел работу у старика Джафара, но оттуда сам ушел, потому что он хотел держать меня за собаку.

- Как это? Объясни.

- Я у него проработал целый день, таскал гузапаю, вечером он дал мне немного плова, а вместо добавки сунул мне свой поднос, с которого они ели плов и предложил, чтобы я облизал его. Я швырнул этот поднос и ушел. Теперь я без работы, поэтому приходится по ночам ходить за свеклой.

- Мне сказали, что ты работал у старика, но почему ушел, я не знал. Тебе надо знать наши обычаи. Если хозяин после еды дает тебе остатки с подноса, чтобы ты съел или облизал все, что осталось, то это он делает из-за уважения к гостю. Вот почему старик Джафар предложил тебе облизать поднос. Наверно, он остался, доволен твоей работой и хотел показать тебе это. Видишь, что может получиться, когда не знаешь обычаи других народов?

- Я не слышал о таких обычаях, но все равно облизывать подносы не буду и к нему больше никогда не пойду.

- Куда же теперь ты пойдешь?

- Никуда. Пока посижу дома, все равно на ноги одеть нечего, а на улице уже холодно.

Начальник призадумался, видимо, не зная, что со мной делать, потом наконец сказал:

- Пойдешь ко мне жить? Будешь мне сыном. Если отец придет с фронта, то вернешься к нему. Согласен?

- Да, только скажите, чем я буду заниматься.

- Что ты имеешь в виду?

- Какую работу буду выполнять?

- Там видно будет. Сейчас мне нужно знать, согласен ты жить у меня или нет.

- Я уже сказал, что согласен, если будете меня кормить. Он улыбнулся, подойдя ко мне, ласково обнял и сказал:

- Ну, тогда пошли. Я тебя познакомлю со своей семьей.

- Мы направились к нему домой, беседуя по дороге на разные темы. Вскоре подошли к высокой стене, где была небольшая калитка. Когда мы вошли во двор, увидели играющих детей и двух женщин, которые в летней кухне готовили еду. В воздухе распространялся приятный запах жареного лука и мяса. Женщина постарше была женой управляющего, а другая, помоложе, (как я узнал позже) была женой ее брата, Мойдына, погибшего на войне. Увидев хозяина и незнакомого мальчика, они вопросительно посмотрели на управляющего, и с любопытством оглядели меня.

- Вот наш новый сын, о котором я рассказывал вам, - сказал он по-узбекски. - Теперь он будет жить с нами. Познакомьтесь. - Женщины и дети оживились, окружили меня.

- Как тебя зовут? - спросила жена управляющего.

- Энвер, - ответил я, старясь не думать о еде, запах которой раздирал мои ноздри.

- Очень хорошо! Ты не обидишься, если мы будем звать тебя не Энвер, а Мойдын.

- Как хотите. Мне все равно, - ответил я, чтобы не обидеть

хозяйку.

- Вот и хорошо, Мойдынджан. Это моего брата так звали, он погиб на фронте, пусть имя его останется. Ты будешь напоминать

нам о нем.

При этих словах другая женщина расплакалась. Так я попал в дом моего спасителя Чотобаева Маматкула, управляющего отделением № 3 совхоза по выращиванию хлопка. Вставал я в шесть утра и до позднего вечера выполнял все, что велели мои покровители. Моя тетя была счастлива, что мне повезло. Многие мои сверстники умирали с голоду и холоду. Я был сыт. Мне сшили из белого материала узкие брюки и рубашку. Поверх рубашки перепоясали платком, подаренным мне хозяином, а на голову надели узбекскую тюбетейку. Теперь я мало отличался от узбекских мальчишек.

В самые сильные морозы мы, не раздеваясь, ложились спать все в одной комнате, где был сандал - невысокий квадратный столик, который зимой устанавливают в центре комнаты. Под столом - углубление в земляном полу. В это углубление перед сном хозяйка закладывала горящие древесные угли, и накрывала сандал большим, чуть ли не на всю комнату, одеялом. Взрослые и дети влезали под одеяло по периметру сандала ногами к огню и, согревшись, спали до утра. А утром так не хотелось вылезать из-под теплого одеяла, ведь комната не отапливалась. Бывало и такое, что во время сна люди получали ожоги, но с нами этого не случалось, мы своим сандалом были довольны. Надо признать, попал я к добрым людям. Они ни в чем не делали разницы между мной и своими детьми. Я кушал и спал вместе с ними и радовался, что мне так повезло. Единственное, что меня волновало - это отсутствие писем с фронта от отца, хотя я ему писал часто, и положение тети и брата Сетибрама. Время от времени я с разрешения хозяйки навещал их, приносил кое-какую еду. Однажды управляющий, увидев, как я радуюсь, что чем-то могу помочь тете, подозвал меня и сказал:

- Скажи тете, чтобы завтра пришла в контору, я выпишу ей немного пшеницы.

Я был бесконечно благодарен этому человеку. Мало того, что он спас меня, он старался помочь и моим родственникам. Тетя получила десять килограммов пшеницы, смешанной с сорняком. Это было целое состояние. Пшеницу можно было перебрать, очистить от сорняков, смолоть в муку. А будет в доме мука - голодная смерть уже не грозит. Я стал работать с еще большим усердием, хозяйка души не чаяла во мне. Мы благополучно перезимовали, все были живы, здоровы, и я, и тетя, и Сетибрам, и у меня не было причин, быть недовольным жизнью.

Приближалась весна. Все отправленные мною письма на фронт вернулись обратно с пометкой: адресат выбыл. Я не понимал, что это такое. Кто-то из взрослых предположил, что отец, может быть, погиб, потому и письма возвращаются. Я долго горевал и никак не мог смириться с мыслью, что я теперь круглый сирота и должен навсегда остаться в доме моих приемных родителей. Однажды я встретил ту самую женщину из деревни Отузы, которая спасла меня на хлопковом поле.

- Энвер, как живешь, сынок? - спросила она.

- Нормально, - ответил я.

- Почему такой печальный? Может тебя обижают? Говорят, теперь тебя называют Мойдыном.

- Да, это так, но я не обижаюсь. Моя хозяйка - добрая женщина, ей так нравится. Пусть называет.

- Какие новости от отца, сынок?

- Отец мой погиб, тетя.

- Кто тебе сказал? Что, пришла похоронка?

- Похоронки не было, но вернулись обратно все мои письма. Взрослые считают, что он погиб.

- И ты поверил в это? По этому адресу его нет, а по другому его найдут, и он ответит тебе. Может, он попал в госпиталь? Ты, когда писал письма, правильно указывал адрес полевой почты?

- Да, я списывал адрес с последнего письма отца.

- Покажи мне его и твои письма, я проверю, - настаивала она.

Я не стал ей перечить, так как все, что она говорила, показалось мне убедительным. Я пошел с ней к тете, чтоб показать и свои письма, и отцовское. Я протянул ей все семь моих писем, которые вернулись, и письмо отца, которое хранил очень бережно. Это было единственное, что осталось у меня от него. Она долго читала письмо отца и сверяла адреса.

- Ты по второму адресу писал отцу? - неожиданно спросила она.

- Я не знаю второго адреса, - удивился я.

- Вот, смотри. В самом конце, мелким почерком дописан какой-то адрес. Сам прочитай.

- Я не мог разобрать, что это такое, и не придал этому значения.

- Это московский адрес. Какое-то шоссе Энтузиастов. И имя какой-то женщины. Меренкова Анна Андреевна. Ты писал по этому адресу? Этой женщине?

- Нет, не писал, мне и в голову не пришло.

- Твой отец всегда был дальновидным и умным человеком. Мало ли что случается на войне? Вот он и решил на всякий случай дать другой адрес, чтобы ты не потерял его. Немедленно напиши по этому адресу Анне Андреевне Меренковой. Наверняка она знает, где твой отец и что с ним.

Она меня убедила, и я, окрыленный, написал по этому адресу следующее письмо: "Уважаемая Анна Андреевна! Здравствуйте! Я потерял своего отца Халилова Абдуллу. По адресу полевой почты его нет. Если вы знаете, где он, то сообщите ему, что нас ночью солдаты вывезли из деревни, посадили в вагоны и привезли в Узбекистан. Я жив и здоров. Бабушка умерла, и я ее похоронил. Тетя и Сетибрам живы. Я теперь живу у моего хозяина - Чотобаева Маматкула. Мой адрес: Узбекская СССР, Ташкентская обл, Беговатский район, хлопковый совхоз, ДВЗ №1, отделение №3, Чотобаеву Маматкулу (для Халилова Энвера). До свидания, Энвер".

Каково же было мое удивление и моих хозяев тоже, когда через месяц пришел денежный перевод на имя Чотобаева с пометкой, что перевод для Энвера. Никто не мог понять, в чем дело, даже на почте не могли разобраться, от кого этот перевод. Все оказалось очень просто. Получив мое письмо, Анна Андреевна написала отцу по адресу полевой почты и, таким образом, почти через год я вновь получил от отца весточку в виде денежного перевода. Но я все равно ничего не знал о нем, так как адреса отправителя не было. Я был рад, что у нас появились деньги, и побежал к тете, чтобы обрадовать ее.

- Тетя, я получил деньги по почте, - сказал я, запыхавшись.

- Откуда деньги? Кто прислал? - не верила своим глазам тетя, перебирая руками деньги.

- Не знаю. Наверное, Сталин из Москвы прислал, - пытался я шутить.

- Серьезно, откуда деньги? - строго спросила тетя, уже не доверяя моим словам.

- Я правда не знаю. Может, прислала та женщина, которой я написал по поводу отца. Может, отец прислал, узнав от нее мой адрес. Не написал, кто прислал, потому что запрещают им вести переписку с нами. Да ты не волнуйся, деньги не ворованные, ты можешь тратить их по своему усмотрению.

- Хорошо, сынок, я подумаю, что на эти деньги купить для всех. Радостный, я вернулся к своим хозяевам, надо было закончить

работы. Оставалось накормить скотину, полить огород и сходить за водой. Впервые за последний год у меня было хорошее настроение, я обратил внимание, что могу и засмеяться, наблюдая проказы младшего сына хозяина. В эти дни счастье улыбнулось мне еще раз. Мне передали, что какой-то мужчина, средних лет, кореец, разыскивает кого-то, кто по всем приметам походил на меня. Когда он убедился, что нужен ему именно я, то спросил:

- Ты продаешь камушки для зажигалок?

- Да, а что?

- Хочу купить. Почем продаешь?

- Как на базаре.

- У тебя их много?

- Сколько надо, столько найду.

- Я все заберу, если уступишь в цене.

- Уступлю, если возьмешь сто штук.

- Хорошо, возьму, а сколько уступишь? - продолжал он торговаться.

Я не знал, что ответить и сказал, что окончательную цену назову, когда тетя придет с работы. Мы договорились встретиться с ним вечером и закончить нашу сделку. Когда тетя вернулась домой, я обговорил с ней цену на камушки и продал их все этому корейцу. Таким образом, у нас образовалась определенная сумма денег, и мы прикидывали, как их лучше потратить.

- Слава Аллаху, он услышал наши молитвы и помогает нам. Что на эти деньги будем покупать? Ты как думаешь, Энвер? - спросила тетя, улыбаясь. Давно я не видел улыбки на ее лице.

- Помнишь, ты мне рассказывала про своего первого мужа Сеита, как он разбогател?

- Помню. Я тоже об этом подумала. Неплохо бы купить взрослую козу, чтобы ее можно было доить. Будет в доме молоко. А если появятся козлята, то можно их продать и купить что-нибудь из одежды, - строила планы на будущее тетя.

- Согласен. Давай купим хорошую козу, - поддержал я ее, и на этом вопрос о том, как с умом потратить свалившиеся на нас столь неожиданно деньги, был исчерпан.

Приближалась годовщина нашего выселения из Крыма и почти одновременно пришла весть об окончании войны. Как все радовались этой новости, как ждали, как надеялись, что скоро вернутся отцы, мужья, братья и сыновья! С их возвращением связывали надежды на лучшее. Все, кому удалось, кому посчастливилось выжить в этих нечеловеческих условиях, понемногу приспосабливались и к климату, и к местным нравам. Тетя купила козу с козленком, и мы не могли нарадоваться. Чтобы молоко доставалось не только козленку, но и нам с Сетибрамом, тетя на вымя козы сшила специальную торбу, как это делали местные жители, и радовались молоку не меньше, чем козленок. Я продолжал жить и работать у моего покровителя Чотобаева.

- Владимир Васильевич, не кажется ли вам, что я сегодня слишком разговорился. Если не возражаете, давайте оставим что-нибудь и на завтра. Да и тяжело вспоминать то время, когда народ был поставлен на грань выживания.

- Я не возражаю, - согласился Серегин.

На этом закончился еще один допрос бывшего спецпереселенца, ныне подследственного Халилова Энвера, крымского татарина, помещенного в надежный каземат - Бутырскую тюрьму в Москве. Стоило бы призадуматься над одним существенным вопросом: за что же он так преследовался органами и подвергался таким допросам? Ответ может быть один: за то, что родился в Крыму, в семье крымского татарина. Это и являлось его единственной виной. Все, кто родился после депортации, тоже несли на себе клеймо предателей и изменников Родины. Виновными по национальному признаку оказались многие народы в период сталинских репрессий. Родные очаги вынуждены были покинуть - корейцы, курды, немцы, карачаевцы, калмыки, чеченцы, крымские татары, ингуши, греки, месхетинские турки и представители других народов, чья вина была лишь в том, что они представляют малочисленные народы, которые можно было изгнать с родных земель за одну ночь. Вряд ли такое можно было сотворить с многочисленным народом - за одну ночь тут не управиться. Последствия этой чудовищной акции испытают до настоящего времени все эти народы, так как все перечисленные народы были ущемлены в праве учиться на родном языке, издавать книги и развивать национальную культуру. Это был настоящий геноцид, призванный или уничтожить, или растворить эти народы в других.

Глава 20

- Владимир Васильевич, сегодня я вам буду расскажу о светлых пятнах в моей спецпереселенческой жизни, - начал свои показания Энвер на следующем допросе. - Это было после окончания войны. В августе месяце произошли события, которые коренным образом изменили мою судьбу и на два года избавили меня от обязанности носить клеймо "предателя" родины. Но обо всем по порядку.

Я в то время ежедневно ходил на хлопковые поля, где собирал траву, чтобы кормить скотину своего хозяина. В этот знаменательный для меня день я, как обычно, закинув охапку травы, перевязанную веревкой, через плечо, направлялся домой. Было жарко, я покрылся потом и несколько раз останавливаться отдохнуть. Я уже приближался к дому хозяина, когда заметил военного в форме офицера. Он пристально смотрел на меня. Я забеспокоился, замедлил шаг, так как с некоторых пор, после того как военные безжалостно выселили нас ночью, и после того как комендант посадил тетю за решетку в комендатуре, я стал относиться к людям в военной форме с опаской и недоверием.

- Мальчик, не бойся. Иди сюда! - позвал он громко.

Я медленно приблизился, готовый в любой момент бросить свою ношу и убежать.

- Как тебя зовут? - спросил он.

- Мойдын, - ответил я, внимательно всматриваясь в его погоны и фуражку.

- Ты знаешь, где живет Чотобаев? - спросил он, вплотную подойдя ко мне.

- Знаю, а зачем он вам? - заволновался я, боясь что этот визит каким-то образом связан со мной.

- У него живет мальчик по имени Энвер, его ты знаешь? - настаивал он.

- Зачем вам Энвер? - допытывался я в свою очередь.

.- Он мой единственный сын. Я не видел его четыре года, пока шла война, наверное, уже вырос за это время, - продолжал военный, так же, как и я, внимательно взирая на меня.

Я не верил своим ушам. В голове молнией пронеслось: "Неужели отец?!" Узнав родные черты лица, сбросил с плеч свою ношу и бросился ему на шею.

- Папа, папочка, живой, нашелся, родной мой! Я тебя сразу не узнал. Я тебя ни разу не видел в военной форме, потому и не узнал, - оправдывался я. - Думал, что ты из комендатуры и для чего-то ищешь меня.

Он крепко прижал меня к себе, осыпал поцелуями и все время повторял:

- Сынок, родной. Родной мой. Наконец-то я нашел тебя. Как же ты вырос. Я тебя тоже не узнал. Ты уже почти взрослый. Что за одежда на тебе? Из-за нее я и не узнал тебя?

- Это сшили мне мои хозяева, а платок на пояс и тюбетейку подарил хозяин, - захлебывался я словами от счастья.

- Куда ты несешь эту траву? - спросил он, когда улеглось первое волнение от встречи.

- Хозяину Чотобаеву.

- Для чего?

- Чтоб накормить корову и баранов.

- Он заставляет тебя работать? Да?! Пойдем, я ему сейчас покажу, как заставлять на себя детей работать! - сказал он возмущенно, готовый сокрушить все, что попадется ему на пути.

- Папа, не надо их обижать, они хорошие люди. Благодаря им я остался живой. Если бы не Чотобаевы, не знаю, что было бы со мной. Они меня кормят, а я за это выполняю разные работы. Он меня не заставляет. Я сам согласился, потому что есть было нечего.

- А почему ты назвал себя другим именем?

- Жена хозяина в честь своего погибшего брата называет меня Мойдыном. Мне все равно. Лишь бы сыт был. Имя свое я помню, отец, не волнуйся.

- Хорошо, что ты оказался умным и трудолюбивым мальчиком. Пошли к твоему хозяину прощаться, я приехал за тобой, сынок. Поедем в Москву. Хватит, настрадался без меня, теперь будем жить вместе, согласен, сынок?

- Ты еще спрашиваешь? - ответил я, улыбаясь.

Отец, перекинув через плечо связку травы, направился к дому Чотобаева. Появление в доме офицера, рядом с которым стоял их Мойдын, встревожило домашних.

- Что случилось, сынок? - растерялся хозяин.

Я улыбался и не мог сразу объясниться. Только стоял неподвижно и смотрел, как отец, сбросив на землю охапку травы, отряхивал гимнастерку.

- Как же ты такую тяжесть таскал? - спросил отец, затем обернулся к хозяину:

- Здравствуйте, вы Чотобаев? Давайте знакомиться.

- Да, я Чотобаев. В чем дело? Что-нибудь случилось? - спросил он, протягивая руку для приветствия.

- Вот пришел поблагодарить за сына, - сказал отец, крепко пожимая руку хозяина.

- Да, мой сын Мойдын хороший мальчик, за что вы его благодарите? - не понял хозяин.

- Не его, а вас я благодарю за то, что вы спасли ему жизнь. Я - отец Энвера.

Когда хозяин наконец понял, что за военный в офицерской форме явился в его дом, тревога его рассеялась, он обнял отца и радушно стал приглашать его в дом, радуясь неожиданному событию. И то и дело повторял: "Вот так счастье! Вот так счастье!"

Хозяйка, которая все время, пока мужчины разговаривали между собой, стояла вдали от нас и недоуменно смотрела в нашу сторону, узнав, что гость - это мой отец, радостно заголосила, воздавая хвалу Аллаху и радуясь за меня.

В этот вечер хозяева устроили прощальный ужин в честь моего отца и моего отъезда в Москву. Собрав соседей и знакомых, приготовили плов и весь вечер вели разговоры о войне, разрухе, о тяжелой жизни и о том, как все счастливы, что я встретился с отцом.

Во время ужина в комнату заглянул сосед, старик Муртаза, в обязанности которого входило обо всем докладывать коменданту. Он попросил отца выйти на минуту на улицу, чтобы поговорить наедине. Отец, не раздумывая, встал и вышел вслед за ним, я тут же последовал за отцом, и оказался свидетелем их разговора.

- Вы, сегодня приехали? - спросил сосед по-татарски.

- Да, а почему вас это интересует? - ответил отец.

- Хочу вас предупредить. Здесь очень строгие порядки. Если о вашем приезде узнают в комендатуре, вас отсюда не выпустят.

- Почему? - недоумевал отец.

- Всех крымских татар, которые возвращаются с фронта к своим семьям, несмотря на звания и награды, ставят на спецучет, и они автоматически становятся спецпереселенцами.

- Это на каком основании? Я слышал об этом, но поверить отказывался. Мы себя на фронте не щадили, а теперь нас могут лишить всех прав? Как же это получается?

- Я уже знаю нескольких человек, кто вернулся с фронта, их поставили на учет и не разрешают покидать зону. Среди них и рядовые, имеющие ордена и медали за боевые заслуги, и офицеры, для которых тоже не сделали исключения, и они наравне со всеми стоят теперь на учете. Поэтому, если не хотите неприятностей, то побыстрее уезжайте отсюда.

- Скажите, а как им станет известно, что я прибыл сегодня, они же меня не видели?

- У них очень хорошо все поставлено. На каждые десять семей они назначили ответственного надзирателя, который обязан докладывать обо всех приезжающих и отъезжающих. Вот и меня тоже заставили заниматься этим делом. Прежде чем доложить, я решил вас предупредить, чтобы вы уехали. Завтра уже будет поздно. Может, кроме меня, у них есть еще кто-нибудь, кто извещает их о прибывших в зону.

- А если вы не доложите обо мне, что вам грозит?

- Пока со мной такого не было, но я предупрежден: если не буду выполнять их поручения, то меня посадят. А у меня дети, семья.

После этого наш доброжелатель незаметно растворился в темноте, и мы с отцом остались на улице одни.

- Ты знаешь этого человека? - спросил отец.

- Да, папа. Он наш сосед и всегда докладывает обо всем коменданту. Он и про тетю рассказал, и после этого ее посадили на три дня в камеру. Ему, наверно, стало стыдно за тот случай, поэтому сейчас пришел нас предупредить. Утром он обязательно донесет на нас.

- Вот, оказывается, в каких условиях вы живете, сынок. Не верить этому человеку, я думаю, нет оснований, поэтому нам поскорее надо распрощаться с твоими хозяевами и ехать дальше.

- А куда дальше?

- Мне надо обязательно повстречаться с твоей бабушкой - моей матерью, с сестрой Алиме и братом Ибрагимом. Ты знаешь, где они живут?

- Да. Это отсюда не очень далеко. Живут они в ДВЗ №3 - такой же зоне, только с другим номером. Но режим везде одинаково строгий.

Отец поспешил распрощаться с моими хозяевами, выразив им благодарность за все, что они для меня сделали, за теплый прием. Так неожиданно я покинул своих узбекских родителей и вновь вернулся под опеку родного отца.

В ту ночь мы с отцом долго добирались до другой моей бабушки Эмине. Она жила, как я уже говорил, в другой зоне, в другом совхозе. Подобных совхозов с многочисленными отделениями здесь было много. В каждом поселили по нескольку десятков семей спецпереселенцев - крымских татар, находившихся под строгим надзором спецкомендатуры. Добрались мы до бабушки Эмине, которая жила у тете Алиме, сестры отца, лишь к полуночи. Бабушка была очень больна, она даже не узнала своего сына. Увидев военного человека, испуганно начала кого-то звать на помощь. Отец разделся, подошел к ней, она внимательно посмотрела на него и стала гладить его по волосам, называя то Меннаном, то Абдуллой, то Ибрагимом, именами всех своих сыновей. Тетя Алиме была счастлива: наконец и ей улыбнулось счастье, она увидела своего брата живым и невредимым. Разве мало она провела бессонных ночей, разве мало она пролила слез, ожидая с фронта вестей от братьев и мужа? Хоть один, да вернулся. Они долго говорили о матери, о брате Миннане, от которого ни слуху ни духу после окончания войны, о муже Небиеве Асане, на которого тетя получила похоронку. Разговор зашел и о брате Ибрагиме.

- Что слышно об Ибрагиме? - спросил отец.

- К счастью, он жив, но в очень тяжелом состоянии. Он с семьей попал в седьмое отделение нашего совхоза.

- Далеко отсюда?

- Километров пять-семь, точно не скажу.

- Мне надо его обязательно увидеть. Может, сейчас и отправимся к нему?

- Абдулла, сейчас ночь. Подождем до утра, тем более, я дорогу туда не очень хорошо знаю, - засомневалась тетя Алиме.

- Хорошо, прямо на рассвете мы должны быть уже в пути. У меня очень мало времени. А брата я хочу повидать непременно. Хоть на несколько минут. Я всю войну думал о нем. Я себе потом не прощу, если не увижу его.

Брат и сестра проговорили до утра. Она рассказывала, как тяжело ей пришлось с двумя сыновьями, Зекки и Марленом, и матерью в годы оккупации в Крыму. Жили в постоянном страхе. Муж до войны был в Симферополе работником в правительственном аппарате, и это могло стать известным немцам. Да и теперь не легче - похоронка на мужа пришла, а перед этим сколько сил потратила, разыскивая его по всем инстанциям.

Рано утром мы с отцом в сопровождении тети прибыли в отделение, где жил дядя Ибрагим. Отыскали хижину, в которой ютилась его семья. Это был очень старый полуразрушенный дом, кем-то давно заброшенный. Как обычно, в нем было одно небольшое окно без рамы, но застекленное. В углу на земляном полу лежал дядя. Рядом жена и дети. Дядя Ибрагим, увидев и по голосу узнав брата, пытался подняться с места, но сил у него не было и он приветствовал его лежа, радуясь этой неожиданной встрече. После приветственных слов и радостных объятий он сказал:

- Не думал я, что мы вот так с тобой, брат, встретимся. Ведь сколько времени прошло с тех пор, как мы расстались, сколько всего пережили с того дня, как началась война. А теперь вот лежу и целыми днями думаю, за что так безжалостно распорядилась нами судьба. После смерти отца, когда его убили на винограднике, чтобы прибрать к рукам нашу землю, мать, бедняжка, одна поднимала нас, троих братьев и сестру, вывела в люди и, батрача на помещика, сумела дать нам образование. До войны мы честно трудились и были в первых рядах строителей новой жизни. В войну боролись против фашистов. За победу отдали жизни наш брат Миннан и зять Асан. Так за что же нас выслали из Крыма? За какие грехи? За .какие преступления я и мои дети обречены умирать от голода? Ты можешь ответить мне на эти вопросы?

- Не могу, и вряд ли кто может объяснить то, что произошло.

- Как ты думаешь, Сталин знает об этом?

- Наверняка знает. Ведь народ был выслан по решению Совета Обороны, а Сталин был председателем этого Совета.

- Значит, его кто-то обманул, доложив, что мы в годы оккупации сотрудничали с немцами. Я был оставлен в деревне для работы в подполье. Мне удалось организовать подпольную группу и поддерживать связь с партизанским отрядом. Я был очевидцем всех событий, происходивших в деревне. Из ста восьмидесяти семей, проживавших до войны в деревне, почти все семьи участвовали в борьбе против фашистов. В начале войны восемьдесят два человека были призваны на фронт, двадцать шесть человек были расстреляны немцами за помощь партизанам и морскому десанту наших войск. Двадцать семь человек погибли на фронте. Это только в одной нашей небольшой деревне. А сколько жертв понес народ, если принять во внимание всю территорию Крыма?

И после всего этого нас под дулом автоматов, без разбора ночью посадили в поезда и вывезли сюда. Как это могло случиться, кто мне скажет? - выдохнул дядя Ибрагим.

- Трудно найти этому объяснение. И все-таки, я думаю главным было не то, что кто-то, может, и сотрудничал с немцами. Скорее всего это заранее спланированная акция с другими намерениями. Ведь если рассудить, почему были высланы и другие народы, которые не знали, что такое оккупация. Значит дело не в сотрудничестве с немцами. Эту "легенду" о сотрудничестве с немцами придумали для того, чтобы скрыть истинную причину. Ведь весь народ никак не мог быть связан с немцами, тем более что почти у всех кто-то воевал на фронте, и, кроме того, как сам ты говоришь, двадцать шесть человек из нашей деревни были расстреляны немцами. Как могли после этого их родственники сотрудничать с фашистами? Причину надо искать в другом. История со временем приоткроет свои тайны, а пока надо стараться выжить и сохранить детей. Теперь скажи, что тебя беспокоит, что за болезнь у тебя?

- Скудное питание ослабили организм, отсюда и все болячки. Ты лучше скажи, как тебе удалось нас найти?

- Это Энвер, молодец, догадался написать письмо в Москву, благодаря чему я и нашел вас здесь.

- Он у тебя толковый мальчик. Сам не зная того, помогал нам в Крыму в подполье.

- Я все знал, дядя, - вмешался я в разговор.

- Ты это о чем, Энвер? - спросил тот удивленно.

- Я говорю о записках, которые ты вкладывал в ручку тележки, чтобы я отвозил в лес, помнишь? Я все знал, но делал вид, что не замечаю. Боялся, что вы не станете поручать мне такое задание.

- Конечно, не стал бы, если б знал, что ты читаешь нашу почту. Дело прошлое, теперь отец рядом, и я не несу за тебя ответственности, можешь отцу рассказать все, и я тоже послушаю, какие художества ты совершал без отца.

- Никаких художеств я не совершал, - оправдывался я, - подумаешь, важность какая, один раз отрезали и унесли телефонный провод у румын в Судаке, чтоб нарушить связь с городом. В другой раз отрезали кабель у немцев, чтобы они не имели связи с маяком на мысе Меганон. В третий раз мы просто пошутили с Юсуфом и повернули дорожную стрелку, чтобы немцы "заблудились", так как они очень торопились, когда убегали из Крыма. Вот и все. Правда, тогда мы очень испугались, подумав, что немцы заметили, как мы перебили стрелку, и ищут нас, так как вся колонна машин направилась в сторону нашей деревни, а там на выезде из нее дорога была заминирована. А что касается "художеств" со скатертью, то это уже не я придумал.

- Со скатертью? - переспросил отец.

- Пусть дядя сам расскажет. Он думал, я не понял, зачем он заставил меня стряхивать скатерть во дворе. Я сразу понял, это сигнал для тех, кто в горах. Нужно было дать знать, что немецкий генерал, которого должны были встретить в лесу партизаны, выехал, и сколько человек сидит в его машине.

- Вот это да! - широко улыбнулся дядя, - а я-то думал он ничего не знает, а он выходит дело, водил меня за нос, притворяясь, что ничего не понимает. Я боялся, что по нерсторожности он попадет в руки к немцам и поэтому скрывал все от него, а он оказался куда проворнее и проницательнее, чем я думал.

- Я увожу его в Москву. Пусть там учится и наверстывает то,

что упустил за эти годы.

- Правильно, пусть учится, тем более что голова у него варит неплохо, - заключил дядя, радуясь за меня.

Стараясь не привлекать к себе внимания, чтобы, не дай бог, не пронюхала комендатура, проведав всех родственников, тетю с Сетибрамом, попрощавшись со всеми, мы тихо и незаметно покинули зону, чтобы начать новую жизнь. В это время мне было уже пятнадцать лет, и я мог самостоятельно принимать решения. За все это время, пока отец был на фронте я привык к самостоятельности. Это обстоятельство, с одной стороны, радовало отца как бывшего педагога: он видел, что я не нуждаюсь в опеке. С другой стороны, он как отец хотел участвовать в моем становлении и поэтому при каждой возможности старался внушать мне свой взгляд на происходящие события. На что-то у меня были и собственные взгляды, многие вещи я оценивал по-своему. Чаще всего наши мнения совпадали, а иногда все же нет. Отец, например, хотел, чтобы я продолжал учиться в обычной школе, начиная с пятого класса, а я отказывался, убежденный в том, что мне уже поздно садиться за ученическую парту. Я настоял на том, что пойду учиться в ремесленное училище.

Глава 21

Следователь постепенно втянулся в работу, он с интересом слушал на допросах своего подследственного, перечитывал протоколы, в которые тщательно заносил все, что касалось необычной судьбы этого курсанта военного училища. Его часто вызывал к себе Смирнов и интересовался ходом расследования, изучая протоколы. Ему тоже было интересно узнать о тех событиях, о которых мало кто имел представление, из первых рук.

- Ну, как там наш "беглец"? - спрашивал он обычно, вызывая Серегина к себе в кабинет, у вас все нормально?

- Да, товарищ полковник, мы продолжаем работать. Он рассказывает обо всем, что пришлось ему пережить. Я записываю все и проверяю. Если потом возникнут вопросы, тогда начнем уточнять некоторые детали.

- Хорошо. Пусть выскажется, что у него накопилось на душе за эти годы. Мне кажется, он честен в своих показаниях. Вчера ходом следствия интересовался прокурор Корягин. Кроме этого, им заинтересовались в управлении спецкомендатур. Выразили желание опять присутствовать на допросах. Как вы думаете, не повредит это ходу следствия?

- Надеюсь, что нет. Прошлый раз он проявил к ним безразличие и вел себя, как обычно. Вот если появится прокурор Корягин, тут я не ручаюсь, как он себя поведет. Видно, тот наступил ему на больную мозоль.

Смирнов улыбнулся, вероятно, вспомнив первый допрос курсанта, проведенный в присутствии прокурора, и добавил:

- Ведите допрос пока так же. Пусть рассказывает без нажима, без наводящих вопросов. Я позвоню в отдел по спецпереселенцам и дам согласие на их присутствие, если уверены, что это не помешает вам.

- Нет, не помешает, - еще раз подтвердил следователь. Серегин, придя в свой кабинет, сидел в ожидании Энвера и думал о судьбе подследственного. "Действительно, за что страдает этот курсант, за что его могут наказать двадцатью годами каторжных работ, если в годы войны он был ребенком, а отец его в это время воевал на фронте?"

Юридически верного ответа он не находил и потому чувствовал некоторую шаткость своего положения, своей позиции. Полковник и майор из отдела по спецпереселенцам не заставили себя ждать.

Нельзя сказать, что их присутствие не смущало Серегина при ведении допроса, но деваться было некуда, он должен был работать при любых обстоятельствах.

Скоро привели и Энвера. Он, как обычно, не соблюдая субординации, по-военному приветствовал присутствующих:

- Здравия желаю!

Полковник молча, не отвечая на приветствие, указал на место, которое предназначалось для арестованного.

- У нас сегодня опять гости, да? - спросил Энвер, обращаясь

к следователю.

- Это из отдела по спецпереселенцам. Их интересуют кое-какие вопросы. Ну, что, начнем? - спросил следователь, обращаясь к полковнику.

Тот согласно кивнул головой.

- Хорошо, продолжим историю о том, как отец, отыскав меня в зоне, тайно вывез без всякого на то разрешение спецкомендатуры. Представляю, что там творилось, когда коменданту доложили, что в контролируемую им зону приехал фронтовой офицер и без их ведома увез своего сына в неизвестном направлении. Это было уже слишком!

- Как сложилась ваша дальнейшая жизнь? - перебил Энвера Серегин, опасаясь чрезмерных эмоций, которые могли увести разговор в другую сторону.

- Мы шли только ночами. Так и добрались до железнодорожной станции и благополучно сели в поезд, направлявшийся в Москву. Отец немного приодел меня в одежду, которую он привез с собой, и я впервые надел сапоги. Я нравился себе в этой одежде, так как чем-то походил на отца, которым очень гордился. Привыкнув ходить босиком, я чувствовал себя в сапогах ужасно, они натирали ноги, при первой же возможности я снимал их и сидел в вагоне босиком. Отец только улыбался, наблюдая за моими

мучениями.

- Ты совсем одичал, сынок. Даже обувь за эти годы отвык носить.

- Знаешь, папа, нас не в таких вагонах везли. Там не было отдельных спальных мест, туалетов. Мы лежали или сидели на полу или на досках и ехали так почти месяц, пока нас не привезли в Узбекистан.

- Это купейный вагон, сынок. В них ездят пассажиры с билетами, а вы были безбилетными, правильно я говорю? - пытался отец шутить, стараясь как-то расшевелить меня, рассмешить, слишком уж я, наверное, стал серьезным в его глазах.

- Мне тоже во время войны приходилось ездить в таких вагонах, это так называемые "телятники". Забудь об этом и старайся не вспоминать. Все плохое позади, а впереди только хорошее. Вот приедем в Москву, я тебя познакомлю с Анной Андреевной, которая помогла мне найти тебя.

- Ты на ней женился?

- Да, сынок, перед тем как ехать за тобой, мы расписались. У нее есть дочка, она на десять лет младше тебя, зовут ее Валя.

- Значит, у меня будет и мама, и сестра.

- Да, сынок. Теперь у тебя будет добрая и хорошая мама, не такая, как Гульсум, которая выгнала тебя из дома, когда пришли немцы.

Так, разговаривая и вспоминая, мы доехали до Москвы. Встреча с Москвой для меня была радостной. Как и рассказывал отец, Анна Андреевна оказалась необычайно доброй, она встретила меня как самого близкого и желанного человека. Поэтому я тут же стал называть ее мамой. Она обнимала меня и, вытирая слезы, приговаривала:

- Ничего, сынок, все теперь позади. Самое главное - ты жив и здоров. Теперь у тебя все пойдет по-другому. Будешь учиться и забудешь все страдания, которые обрушились на тебя, бедняжку.

Я вновь ощутил материнскую заботу и радовался тому, что Анна Андреевна ну совсем не похожа на злую Гульсум, которая обижала меня, когда я остался совсем один. Отец тоже старался побольше быть со Мной. Как и договорились, меня определили в ремесленное училище, и в вечернюю школу. Это меня вполне устраивало: и специальность получу, и аттестат о среднем образовании. У меня и вправду началась новая жизнь. Я уже стал забывать те дни, когда мне из-за куска хлеба, чтоб не умереть с голоду, приходилось целыми днями работать. Родители работали на предприятиях, сестренка Валя ходила в детский сад, жили мы дружно. Вскоре у меня родился младший брат Славик, и я был счастлив, что у меня появился брат и есть, кого защищать. Я часами играл с ним, а он своими маленькими ручонками хватал меня за волосы и нос. Но, как говорят на востоке, "перед счастьем горе написал Аллах". Счастье наше было недолгим. Как-то вечером отец пришел с работы расстроенный и долго разговаривал с мамой наедине. Я не догадывался о причине, но, судя по выражению их лиц, понял, что расстроены они очень сильно.

- Что случилось? Вы можете сказать мне? Я не маленький. Мне уже семнадцатый год, - требовал я.

- Сынок, у нас возник очень сложный вопрос, и мы не знаем, как выйти из этого тупика, - сказала мама, подойдя ко мне.

- Ну, говорите уже, наконец, - настаивал я, желая поскорее узнать, в чем дело.

- Слушай, сынок, - сказал отец, присаживаясь на стул, - сегодня меня вызвали в органы и предложили немедленно покинуть Москву и уехать в Узбекистан. Разумеется, с тобой. То, что у меня здесь семья, что недавно родился второй сын, что жена русская, не возымело никакого действия. Если будем сопротивляться и добровольно как уроженцы Крыма не уедем из Москвы, то в таком случае выселяют уже всех насильно. Было такое предупреждение.

- Я понял, отец. Они и здесь нас достали. Не будем впутывать в эту историю всю нашу семью. Мы с тобой должны уехать отсюда одни. Это их устроит. Тогда они их не тронут. Они же не крымские татары, чтобы их тоже выселять.

Мы с отцом стали срочно готовиться к отъезду. Мать была убита горем, и не представляла, как будет жить одна после нашего отъезда. Я был в отчаянии от того, что приходилось все бросать и вновь возвращаться туда, откуда с таким трудом вырвался. В училище, где я учился, меня досрочно аттестовали, выдав документ, подтверждавший, что я слесарь пятого разряда. Отцу дали предписание органов явиться в Узбекистан в Самаркандскую область. Теперь я окончательно понял, что мы всегда будем жить в Узбекистане, так как где-то, кем-то этот вопрос давно решен и мы бессильны что-нибудь изменить в нашей судьбе.

В первые после нашего приезда в Узбекистан дни мы не подвергались преследованиям со стороны органов и принялись обустраиваться на новом месте в Самаркандской области. Отец работал, я учился, и мы стали готовиться к тому, чтобы и семью из Москвы перевезти к нам. Мать не решалась ехать в неведомые края с двумя детьми. Мы переписывались и, живя в разлуке, сильно скучали друг по другу. Но все наши планы и надежды на скорую встречу неожиданно рухнули. Однажды отец получил от сестры телеграмму из совхоза "Дальверзин №3". В ней сообщалось, что бабушка в тяжелом состоянии. Отец, не раздумывая, немедленно поехал туда, не предполагая чем эта поездка для него окончится. Я уговорил отца взять меня с собой.

- Ладно, поедем, вместе. Это наш долг. Она столько горя видела в жизни, и в самые трудные для нее минуты мы должны быть рядом с ней, - говорил отец, одобряя мой порыв ехать с ним. Когда мы добрались до места, бабушка была еще жива, но в очень тяжелом состоянии. Она никого не узнавала, только повторяла имена своих детей. Через двое суток она скончалась. Мы похоронили ее, соблюдая все обычаи и обряды. К этому времени народ уже немного приспособился к новым условиям, и теперь не приходилось бегать в поисках мужчин, которые помогли бы в похоронах, так как многие солдаты и офицеры вернулись за своими семьями с фронтов и вынуждены были остаться здесь же.

Когда мы после похорон бабушки вернулись с кладбища опечаленные, то нас у дома ожидал собственной персоной комендант Черепов. Тот самый, который когда-то издевался над тетей Тотай, посадив ее в камеру.

- Кем вы приходитесь умершей? - обратился он к отцу.

- Я ее сын, - ответил отец, погруженный в траур. - Откуда прибыли? - продолжал комендант.

- Из Самаркандской области, - ответил отец.

- У вас есть разрешение на поездку?

- Какое еще разрешение? - возмутился отец, не понимая, куда клонит этот блюститель законов.

- Ваши документы. Предъявите ваши документы! - повысил голос комендант. Отец молча вытащил из кармана документы и протянул Черепову.

- Я их сейчас проверю. А вы оставайтесь на месте, - сказал он и, чему-то радуясь, удалился.

Мы вошли в дом, где проходили поминки.

Вот таким коварным образом был задержан отец в зоне. Документы ему не вернули не только в тот день, но и спустя многие годы. Фактически он оказался заложником этой комендатуры, так как без документов он не мог куда-либо выехать из этой зоны. Нас с отцом поставили на учет в спецкомендатуре и обязали в начале каждого месяца являться к коменданту и ставить в списках спецпереселенцев свои подписи, подтверждая тем самым, свое послушание и смирение. Кроме того, нас заставили расписаться в том, что мы ознакомлены с Указом Президиума Верховного Совета от 26 ноября 1948 года "Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц крымскотатарской национальности". Этим же указом мы предупреждались, что высланы навечно и за самовольный побег должны будем понести наказание в виде каторжных работ сроком до двадцати лет. Для моего отца это было настоящим оскорблением. Он никак не мог смириться с тем, что его, фронтового офицера, воевавшего от первого до последнего дня войны, поставили на учет и обязали ежемесячно приходить в комендатуру и отмечаться в этих проклятых списках, простаивая в очереди. Большего унижения придумать было трудно. Я не знаю, откуда он брал силы, чтобы выносить все издевательства. "Теперь и на нас повесили этот ярлык предателя", - горько говорил он своим друзьям, таким же фронтовикам, вернувшимся к своим семьям после окончания войны. А их было в этой зоне немало.

- Ежемесячно я должен являться в комендатуру, чтобы не забывал, кто я такой, что ношу ярлык предателя, - с возмущением говорил он.

Переживал он и разлуку с женой и сыном, которые продолжали жить в Москве. Если раньше, когда мы с отцом находились еще в Самаркандской области, у него была хоть какая-то надежда перевезти семью, то теперь, после того как нас поставили на спецучет, об этом и думать было нечего. И все-таки отец не переставал надеяться, что когда-нибудь мы вырвемся из этого плена. Чтобы как-то существовать и помогать семье в Москве, он начал работать в школе учителем.

- Ты, сынок, учись, не упускай время. Надо продолжать жить, несмотря ни на какие трудности, - наставлял он меня.

На мое счастье, в этой зоне была школа, где учились ранее высланные корейцы, раскулаченные русские и много другого разного люда. Все они попали в эти места не по своей воле, но после отбытия "наказания", осели здесь. В школе были и классы с преподаванием на русском языке, где учили грамотные и добрые учителя из бывших переселенцев - корейцев, русских и татар. По настоянию отца я продолжил учебу в этой школе.

Когда я закончил среднюю школу, то опять пришлось вспомнить, что я являюсь крымским татарином, то есть являюсь представителем народа-"предателя". Это означало, что путь в какое-либо высшее учебное заведение для меня закрыт. Крымский татарин не должен был даже помышлять о том, чтобы получить высшее образование. После моих многочисленных обращений в комендатуру с просьбой разрешить мне выехать для продолжения учебы я получил ответ: "Разрешается учиться только в городе Самарканде". Все столичные вузы и вузы других крупных городов для спецпереселенцев были закрыты. Для меня это был большой моральный удар. Все мои сверстники, с кем я учился в школе, не состояли на учете спецкомендатуры и после окончания уехали в разные города по своему желанию и выбору. Мне же было определено только одно место - Самарканд, где не было технических вузов, куда я мечтал попасть. Мне было обидно, потому что учился я едва ли не лучше всех, а продолжить учебу там, где мне хотелось, не мог. Друзья успокаивали меня, видя, как я переживаю эту несправедливость.

Я никак не хотел смириться с подобным унижением и мучительно искал выход из создавшегося положения. "Ведь если бы не эти порядки, я бы непременно вернулся в Москву, к матери, брату и сестре, и учился бы там", - размышлял я днем и ночью, не находя себе места.

Выходило так, что строить какие-то планы на будущее, бесполезно. Кто-то уже давно определил мою судьбу. Моим уделом было обрабатывать хлопковые поля, простиравшиеся на тысячи километров по всему Узбекистану.

После этих слов Энвер прекратил давать показания. Он закрыл глаза и молча держался за голову.

Серегин внимательно посмотрел на подследственного и произнес:

- Мы слушаем, продолжайте.

- Простите, я плохо себя чувствую, у меня сильно разболелась голова. Я не могу говорить.

Серегин не ожидал такого поворота событий и посмотрел на присутствующих офицеров. Когда он понял, что те не возражают на окончание допроса, вызвал охранника и Энвера отвели в камеру.

Глава 22

В камере Энвера встретил "интеллигент" с вопросом:

- Все нормально? Почему такой мрачный?

- Да потому, что не был готов к этому допросу и потому, очевидно, сильно разболелась голова.

- О чем шла речь?

- О самом главном. О побеге с места ссылки. Если я что-то не учту при показаниях, то я могу загреметь на двадцать лет, а те, кто мне помог при побеге, - на пять лет, поэтому мне надо с вами посоветоваться, чтобы хорошо подготовиться к следующему допросу.

- Ты немного отдохни, а потом мне расскажешь подробно, как ты готовил и совершил этот побег.

После некоторого перерыва Энвер был готов для консультации с "интеллигентом".

- В те дни, - начал он, - меня поддерживал мой школьный друг Павел Рязанов, который к моему удивлению, вовсе не стремился в институт.

- Вот здорово! Школа окончена! Ура! Больше не надо зубрить уроки, - радовался он.

- Чего ты радуешься? Самое трудное впереди. Надо выдержать экзамены в институт. Поступишь, вот тогда и будешь кричать ура! - говорил я ему.

- Дома уже обсуждался вопрос о моей учебе. Все пришли к выводу, что мне с моими знаниями не стоит тратить время, все равно не поступлю. Пойду учиться на тракториста или водителя, буду работать в поле. Вот тебе надо учиться дальше, у тебя голова кумекает, и ты, я уверен, поступишь в любой институт.

- Паша, зачем ты говоришь мне это! Ты же знаешь, что это самый больной для меня вопрос. Не могу я поступать, куда хочу.

- Знаешь, мы часто дома говорим о тебе и твоем отце. Моя мать и тетя Шура очень переживают за тебя. Они когда-то побывали в твоей шкуре, когда деда моего раскулачивали. Все это они переживали в тридцатых годах, поэтому понимают твое состояние и хотят чем-нибудь помочь тебе.

- Чем они могут мне помочь? Что они могут сделать? В моем положении выхода нет.

- Я хочу предложить тебе кое-что конкретное. Это поможет тебе.

- Это ты о чем?

- Тебе известно, что моя тетя Шура работает в городском загсе. Она вчера сказала: "Если он умеет держать язык за зубами, то я могла бы ему помочь". В общем так: если хочешь уехать отсюда, то тебе надо поменять и фамилию, и национальность. Тогда в любой институт поступишь. Сможешь уехать в Москву, Ленинград или Киев - куда пожелаешь. Ну, как? Хорошая идея!?

- Павлик, ты смеешься надо мной? Для меня все это мечта какая-то - поехать к своим в Москву и там учиться в институте.

- Я серьезно говорю. Если ты решишься на это, то выдаст тебе метрику с любой фамилией, которую ты сам выберешь.

- Хорошо бы, конечно, но вы не учли одного: она не сможет обеспечить меня всеми другими документами, необходимым при поступлении в институт. Во-первых, нужен аттестат зрелости, во-вторых, какие-то справки. Это не так просто, как тебе кажется. Кроме того, мне надо привыкнуть к мысли, что если меня потом поймает спецкомендатура, то за побег мне грозят каторжные работы сроком на двадцать лет. Как видишь, перспектива довольно мрачная, если не удастся учесть все детали.

- Если хочешь, я тебе дам свои документы, и по ним поедешь сдавать экзамены.

- А как же ты будешь без документов?

- Они мне не нужны. Если понадобятся, скажу, что потерял. Дадут дубликат.

- Так что мы с тобой будем одним лицом, только жить будем в разных местах? Нет, на это я не согласен. Во-первых, если случайно меня поймают, то и тебе несдобровать. Поэтому я не могу согласиться на такую жертву с твоей стороны. Хотя очень тебе благодарен, ты настоящий друг, если способен так рисковать из-за меня. А предложение твоей тети надо обдумать.

- Чего тут думать? Надо соглашаться и просить ее, чтоб побыстрее действовала. Ты придумай себе русскую фамилию, а я прямо завтра передам тете наш заказ.

- Хорошо, договорились. Я до завтра что-нибудь придумаю. На следующий день мы вновь встретились.

- Павел, я тебе доверяю, как никому другому. Тебе известны все мои мысли и планы и, я уверен, что ни при каких обстоятельствах ты не выдашь меня, - начал я разговор с ним.

- О чем ты говоришь? Могила! Клянусь! - заверил он, преданно глядя мне в глаза.

- Послушай внимательно, - сказал я, вытаскивая из кармана сложенную бумагу. - Фамилию я себе придумал. Она мне нравится, потому что под нее можно легко подделать мою настоящую фамилию. Если понадобится, я смогу переделать все свои документы. Это на всякий случай, так сказать, запасной вариант. Сейчас я хочу попробовать выехать из этой зоны вполне официально, с разрешения комендатуры. У меня уже есть разрешение на выезд для учебы в город Самарканд. Так что пока нет необходимости менять фамилию и подделывать аттестат зрелости.

- Когда ты собираешься это сделать?

- Вначале я поеду вроде бы в Самарканд, а на самом деле - в Москву. Если меня начнут разыскивать, то придется подделывать документы и уходить в подполье, чтобы не угодить на каторжные работы. Я тебя хочу попросить об одном - держать меня в курсе событий и сообщать мне обо всех новостях, связанных с моим отъездом.

- Куда мне писать?

- Пиши на фамилию Халилов на главпочтамт города Москвы, до востребования. Письма отправляй не из зоны, потому что они все прочитываются комендатурой. Если тебе понадобится встретиться со мной лично в Москве, то сам определишь время и сообщишь мне. А там уже договоримся, где увидеться. Передай своей тете благодарность за стремление помочь мне. Встретимся после того, как будет готов документ. Теперь нам лучше не показываться вместе на людях, потому что после моего побега комендатура начнет к тебе приставать как к моему другу со всякими вопросами и предложениями. Договорились?

- Договорились. Вечером увижусь с тетей.

- Смотри, будь осторожен! - предупредил я.

- Не учи ученого, - ответил Павел, прощаясь со мной. После этого разговора передо мной встала еще одна проблема - это мой разговор с отцом о моих планах. Я знал, что он не даст согласие на мой побег и будет очень переживать за меня после моего отъезда. Шутка ли, какому отцу захочется, чтобы его сын был каторжником двадцать лет. После долгих и мучительных раздумий, я пришел к выводу, что будет лучше, если отец не будет знать о моем замысле. Через две недели с "аусвайсом" комендатуры я простился с отцом и выехал в Москву, известив всех, что еду учиться в Самарканд. В кармане моем была еще и метрика на Фразина Эдуарда Александровича, русского по национальности, уроженца города Ташкента. Павел заранее купил мне билет на московский поезд, и я, опасаясь переодетых в гражданской форму работников спецкомендатур, которые "фильтровали" отъезжающих, вылавливая среди них спецпереселенцев, наспех простился с другом и незаметно проскочил в вагон. Таким образом, благодаря своему другу, я благополучно уехал из зоны и вернулся в Москву.

Мое неожиданное появление взволновало и обрадовало маму. К этому времени брат подрос, ему уже было пять лет, с этим любопытным карапузом мне было очень приятно общаться и проводить свободное время. Мать, едва веря моим рассказам о том, как мне удалось вырваться из зоны, то и дело спрашивала об отце, о его возвращении домой. Я, как мог, успокаивал ее, говоря, что он хлопочет об этом и, возможно, скоро приедет.

Через некоторое время я подал документы в Московский авиационный институт и стал сдавать экзамены. К счастью, как я говорил раньше, наши преподаватели в школе знали свое дело, и мой уровень подготовки вполне подходил для столичного вуза. Экзамены я сдавал успешно, чему очень радовался. Но вскоре радость моя была омрачена. Как и договорились с другом, он периодически писал мне письма на главпочтамт до востребования, и я был в курсе всех событий после моего отъезда из ДВЗ №1. Но однажды он прислал телеграмму, в которой просил встречи в условленном месте в пять часов вечера в субботу. Я думал о том, что заставило Павла так спешно ехать в Москву. Очевидно, есть какая-то новость, о которой нельзя упоминать в письме. Я с нетерпением ждал своего друга в условленном месте. Когда он появился, вид у него был встревоженный, он то и дело оглядывался, словно боялся слежки. Встреча была радостной и тревожной. Не вдаваясь в подробности, Павел сказал: "То, что ты уехал с разрешения спецкомендатуры ничего не значит. В Самарканде ты обязан встать на учет в такой же спецкомендатуре. Но так как ты этого не сделал, они забили тревогу, тут же сообщили в нашу комендатуру, что ты к ним не явился. Теперь ты у них в розыске как преступник. А за это сам знаешь, что бывает".

- Еще бы не знать, ведь они заставили меня расписаться, что я ознакомлен с этим указом.

- Ну вот, теперь не отвертишься, что не знал о таком указе, вздохнул Павел.

- Павлик, а как ты узнал обо всем? - спросил я, лихорадочно прикидывая, как поступать в дальнейшем.

- Когда ты уехал, я "подружился" с сыном коменданта Черепова. Помнишь его? Валентином зовут.

- Да, помню, неприятный тип, как и его отец.

- Так вот, он, не подозревая, какую ценную информацию сообщает мне при встречах рассказывал о твоих делах. Очень радовался, что тебе светит двадцать лет каторги.

- Теперь я понимаю, почему ты срочно прилетел сюда.

- Сообщить обо всем в письме я побоялся, да и письма идут долго, мог не успеть. Они уже сейчас трясут твоего отца, требуя, чтобы он рассказал, где ты скрываешься. Я думаю, он ничего не знает о твоих планах и о том, что ты поехал в Москву.

- Ты с ним виделся?

- Да, он мне сказал: "Ты дружил с Энвером, и я знаю, что ты желаешь ему добра. Если ты что-нибудь знаешь о его истинных планах, которые он скрывал от меня, чтобы я не переживал, и можешь с ним связаться, то сообщи ему, что скоро его будут искать в Москве, у матери. Они все время меня спрашивают, не уехал ли Энвер в Москву, интересуются моими отношениями с женой. Поговорив с твоим отцом, я решил лететь в Москву и предупредить тебя о том, что они могут прийти за тобой к матери, где ты сейчас проживаешь. Отец твой дал мне деньги на дорогу. Он почему-то уверен, что ты в Москве.

- Молодец, Павел. Ты действительно надежный друг. Как, по-твоему, что мне сейчас делать? Я уже сдал почти все экзамены, причем успешно. Считай, что я уже в институте. А теперь что? Все бросить и куда-то уехать, скрыться?

- Ты сам знаешь, что надо делать. Мы что, зря готовились ко второму варианту?

- Павлик, а может, мне вернуться, пока не поздно, и обрадовать Черепова, что я "нашелся?"

- Ты что, с ума сошел? Ради покойной тети Шуры ты должен изменить фамилию и скрыться. Если бы ты знал, как она хотела помочь тебе, чтобы ты мог продолжить учебу?

- Постой! Почему покойная?

- Я не стал тебе сообщать, что моя тетя месяц назад попала в автомобильную аварию и погибла.

- Прими мои соболезнования. Тетя Шура была очень умной и доброй женщиной. Честно говоря, чтобы ее не подвести, мне не очень хотелось использовать метрику, выданную ею. Мало ли, как все могло обернуться. Теперь в случае провала я могу не бояться что из-за меня кто-то может пострадать.

- Да, теперь ей все равно. Решай сам, как поступить. Но в Москве оставаться крайне опасно. Я сегодня же поездом уеду домой. Меня не провожай. Люди Черепова могут следить за мной. Они не слепые и видели, как мы с тобой были дружны. Поэтому вполне вероятна слежка. В метро я старался запутать следы. Вроде никого не заметил. Но осторожность не помешает. Зачем рисковать. В случае чего напиши мне домой без обратного адреса.

Так я встретился и попрощался со своим другом, который, рискуя, помогал мне бороться с тогдашними порядками и режимом, установленным в стране.

Чтобы не волновать маму, я не стал посвящать ее в свои проблемы. Решил соврать. "Сегодня я не сдал последний экзамен по физике, поэтому хочу сегодня же уехать к отцу в Узбекистан", - сказал я заранее придуманную ложь. Она очень расстроилась и никак не могла понять, почему я так спешу с отъездом.

- Почему такая срочность? Или обиделся на что-нибудь? Скажи мне правду.

- Нет, мама, об этом не думай. Ты была ко мне очень добра, просто мне надо успеть попасть в другой институт, в Узбекистане.

Кажется, мои доводы убедили ее, и она стала помогать укладывать мои вещи. К вечеру я перебрался в общежитие института обдумывая дальнейшую свою судьбу. Оставаться в Москве с документами на свое имя было опасно. Надо было срочно уезжать или менять фамилию. Я долго колебался, но выхода не находил. И все же принял решение воспользоваться фиктивными документами. На следующий день я отправился в институт забирать документы. В приемной комиссии были немало удивлены.

- Почему вы забираете документы? Ведь у вас все экзамены сданы успешно. Остался последний экзамен по физике. Если даже вы сдадите на тройку, то все равно у вас получится проходной балл и вы будете приняты в институт, - говорили мне добрые люди из приемной комиссии.

Они не подозревали, чего мне стоило отказаться от учебы в институте, куда я так стремился, какие обстоятельства заставили меня решиться на такой шаг и метаться в поисках выхода из создавшейся ситуации. Это был последний день, когда я под собственной фамилией ходил по Москве. Вечером, подделав свои документы, сменив свою фамилию на фамилию - Фразина, утром обратился в военкомат с просьбой зачислить меня в военное училище. Здесь особых требований не было. Нужно было обладать лишь хорошим здоровьем. Пройдя медицинскую комиссию, я получил предписание явиться в Рязанское общевойсковое пехотное училище. Сдача приемных экзаменов в училище после столь трудных экзаменов в институте показалась мне детской забавой. С отличными отметками я был зачислен курсантом училища. Так я стал военным почти на два года. Одним словом, ушел в подполье, чтоб не стать каторжником.

После этого рассказа "интеллигент" долго раздумывал над тем, как давать показания Энверу на следующем допросе.

- Ты можешь все это рассказать следователю не вдаваясь в подробности и не выдавая тех, кто тебе помогал.

- Да, я тоже так думаю. Если расскажу все как было, то моему другу по Указу тоже не миновать беды. Про тетю Шуру я не волнуюсь, она погибла два года назад.

Они весь вечер беседовали, готовясь к очередному допросу Энвера.

Глава 23

Когда Энвера утром привели на допрос, то вчерашние "гости" уже сидели на своих местах и о чем-то оживленно беседовали.

Энвер, как всегда, по-военному приветствовав их, сел на свое место.

- Как чувствуете себя?

- Сегодня лучше. Давайте работать, - сказал Энвер, придвигая свою табуретку ближе к столу.

Серегин улыбнулся, поняв, что курсант повторяет его излюбленную фразу.

- Я уже говорил, что после окончания школы продолжать учебу там, где мне хотелось, я не мог из-за режима. Мне очень хотелось быть таким же офицером, как мой отец. Поэтому я решил на свой страх и риск покинуть зону. А что для этого нужно? Изменить свою фамилию и национальность. В загсе я раздобыл себе метрическое свидетельство на имя Фразина Эдуарда Александровича, русского по национальности.

- Кто вам помог в этом? - спросил Серегин, что-то записывая у себя.

- Работница загса, - ответил Энвер, мысленно прося прощения у тети Шуры.

- Как ее зовут?

- Назарова Александра Ивановна.

- А отец вам не помогал добывать документы?

- Нет, я сам Я после занятий в школе работал слесарем и копил деньги

- Как же вам удалось получить фиктивный аттестат зрелости? - спросил следователь.

- В аттестате я просто подделал фамилию.

- То есть как это подделал? - удивился тот.

- Это долгий процесс. Вы криминалисты и лучше меня знаете тонкости этого дела. Я подчистил некоторые буквы и подписал другие. Вот и все. Ваши эксперты, очевидно, уже давно установили, как это было сделано. После этого я поехал в Рязань и поступил в военное училище. Я не буду подробно вам описывать мою армейскую жизнь. Вы прекрасно осведомлены о ней, поскольку и сами заканчивали военные заведения. Меня не угнетала, как некоторых, та строгость и дисциплина, которые царили там. Меня больше мучила та неопределенность, в которую я сам себя загнал. Я не знал, чем может закончиться моя подпольная жизнь, тем более в звании офицера Советской армии. Ведь после присвоения звания нас всех отправляли в Германию для прохождения службы за границей. Я был оторван от всех своих близких и родных. Даже своему лучшему другу, которому я доверял, как себе, не осмеливался написать, боясь, что случайно могли узнать в спецкомендатуре. Я никогда раньше не думал, что так тяжело буду переносить разлуку с родными. Это испытание оказалось для меня мучительнее, чем те, которые я раньше встречал на своем пути.

Смерть Сталина в корне изменила мою жизнь и судьбу. Я все чаще задумывался над своим вынужденным поступком и чем дальше, тем больше убеждался, что мне надо раскрыться. "Главного виновника моих мучений теперь нет в живых, надо что-то делать, пока еще не присвоили звание и не отправили в Германию". Об этом я думал постоянно. Это были мучительные дни и ночи. Я не знал, как быть. Но жить под вымышленной фамилией всю жизнь я не хотел. В один прекрасный день мои сомнения неожиданно рассеялись, и я твердо решил раскрыться и завершить свою подпольную жизнь. Уже на следующий день я сидел у начальника особого отдела училища и поведал ему о том, что вы теперь знаете из моих показаний.

- Это хорошо, что вы сами пришли ко мне и все рассказали. Было бы хуже, если бы вас разоблачили в Германии, - сказал мне полковник спокойно. - Продолжайте службу, а мы разберемся, что делать с вами.

После этого разговора я немного успокоился и ждал своей участи. "Ведь не может начальник особого отдела пустить мое дело на самотек?", - рассуждал я, ожидая со дня на день решения начальства. По тому, как меня часто заставляли дежурить в штабе, оставляя открытым сейф с бумагами, я понял, что про меня не забыли, уже проверяют и я нахожусь под "колпаком". Морально я уже был готов ко всяким неожиданностям и даже к самому худшему - аресту. Однажды ночью все училище было поднято по тревоге. Курсанты, привыкшие к учебным тревогам, быстро оделись и построились во дворе училища. К нашему удивлению, это была не учебная тревога. Нас погрузили в машины и раздали боевые патроны. Мы ждали приказа, а его все не было. Мы просидели в крытых машинах почти целые сутки. Только следующий день узнали, что был арестован Лаврентий Берия, по приказу которого тогда, в мае 1944 года, нас выслали из Крыма. После этих событий я спокойно ожидал ареста.

Когда из Москвы приехал, чтоб меня арестовать, майор УТКИН я воспринял это как конец своим мучениям. Теперь я в ваших руках и в вашей власти. От вашего решения зависит моя дальнейшая судьба. Я не вижу своей вины в том, что хотел учиться, и не испытываю угрызений совести по поводу содеянного. Я никого не обидел, никому не причинил зла. Я доступными мне средствами боролся со злом, которое существует в нашей стране, с теми, кто хотел лишить меня человеческого достоинства и свободы. Я не хотел мириться с этим и сознательно пошел на этот поступок.

Так закончил Энвер свои показания.

Теперь он был готов отвечать на вопросы следователя. Пусть допрашивает его по своему плану, задает любые вопросы.

- Думаю, сегодня неплохо поработали. На этом, пожалуй, и остановимся. Как вы считаете? - обратился Серегин к присутствовавшим на допросе офицерам.

- Согласны, - коротко ответил полковник.

Эпилог

Этот допрос не был для Энвера последним. Еще не раз его будут допрашивать, уточнять разные детали и сроки событий, сверять факты. Неоднократно его будут доставлять под охраной то в военный трибунал, то в гражданский городской суд, то в областной. Но нигде не смогут вынести тот приговор, по которому он должен был бы отбыть на каторжных работах двадцать лет.

В те годы страна вступила в период хрущевской "оттепели", когда была чуть-чуть приоткрыта завеса преступлений, совершенных Сталиным и Берия. Поэтому судьи, которые рассматривали дело Энвера, подходили к вынесению приговора согласно пресловутому Указу очень осторожно, старались передать это дело в другую, более высокую инстанцию, не решаясь брать на себя ответственность за вынесение столь сурового приговора.

После долгих судебных разбирательств дело было передано для окончательного решения в Верховный Суд страны. Там долго знакомились с этим необычным делом и пришли к выводу, что нет оснований применять статьи Указа о спецпереселенцах к Энверу, так как в те годы он был ребенком. Так была решена судьба Энвера. Срочно, в тот же день, его вызвал к себе начальник Бутырской тюрьмы.

Поздно вечером раскрылась дверь камеры и охранник выкрикнул: "Фразин Эдуард Александрович с вещами на выход!"

Эта команда привела в движение почти всех обитателей камеры. Первым к Энверу подскочил "интеллигент" и поздравил с освобождением.

- Мы победили! Ты свободен! Тебя освобождают из под стражи. Позвони моим домой.

Энвер растерялся. Шутка ли, вместо ожидаемых двадцати лет каторжных работ - свобода!

- Я не пойму, с чего вы взяли, что меня освобождают? - спросил Энвер.

- Да потому. Что после наступления темноты здесь с вещами вызывают только при освобождении, - разъяснял дрожащим от волнения голосом "интеллигент".

Когда Энвер направился было к выходу, сокамерники почти силком повернули его спиной к двери (чтобы он больше сюда не возвращался) и вытолкнули из камеры. При этом каждый стремился дотронуться до него рукой, очевидно, полагая, что этот ритуал поможет и им также освободиться.

Когда охранник привел Энвера к начальнику, тот сказал:

- Я получил предписание Верховного Суда немедленно освободить вас. Ваше дело прекращено. Поздравляю. Отныне вы имеете право проживать в любом месте страны. Вот ваши документы, - сказал начальник, протягивая Энверу конверт.

Энвер отказывался верить собственным ушам.

- Я могу идти? - все еще сомневаясь, спросил Энвер.

- Да, вас проводят до ворот, - ответил начальник.

Энвер, не теряя времени, поблагодарил начальника за хорошую новость и собрался было уходить, но начальник тюрьмы задержал его.

- Минуточку. Одна формальность. Распишитесь вот тут, что вы никогда и никому не расскажете о том, что здесь, в тюрьме, видели и слышали, - сказал начальник.

- Зачем это? - удивился Энвер, готовый к любой провокации со стороны властей.

- Этого требуют наши старые правила, их никто пока не отменял, поэтому приходится проводить эту процедуру с теми, кого мы выпускаем из тюрьмы, - пояснил начальник.

- Хорошо, я верю вам. Раз меня освобождают после таких обвинений, будем надеяться, что и ваши формальности со временем отменят, - сказал Энвер и расписался под документом.

Когда его повели к выходу из тюрьмы, он никак не мог поверить, что сейчас перед ним откроются ворота, на которые он глядел с такой печалью, когда его привезли сюда, и он один, без надзирателя, окажется за этими железными воротами и сможет идти в любом направлении.

Не веря своему счастью, тому, что все так благополучно закончилось, он приехал к матери. Ей уже было известно, что Энвер сидит в Бутырской тюрьме и что ему предъявлено серьезное обвинение, грозящее двадцатью годами каторги.

"Боже мой, когда он оттуда вернется ему уже будет под пятьдесят лет. За что такие мучения?" - думала она.

Неожиданное появление Энвера в конец обескуражило ее.

- Ты, что, опять сбежал? - остолбенела она, увидев его.

- Нет, не волнуйся, мама. В этот раз я вернулся как полноправный гражданин, с документами на руках. Верховный Суд прекратил мое дело, и меня отпустили на все четыре стороны. Теперь я вольная птица и могу жить, где хочу, и никто не будет меня преследовать и говорить, что я крымский татарин и должен жить в определенной зоне.

Она, все еще не веря, что такое возможно, лихорадочно листала его документы.

- А как же отец, когда он вернется домой?

- Теперь будем бороться за него и за других, безвинно пострадавших. Когда меня допрашивали, приходили люди из спецслужб. Они говорили, что готовится Указ по отмене этих проклятых комендатур и спецрежима для всех репрессированных народов. Не знаю, насколько это реально, но будем надеяться, подождем еще, больше ждали. А пока, мама, скажи, куда тебя вызывал следователь на допрос, где мне его найти?

- Не знаю, меня вызывали на Кропоткинскую улицу. Там в подъезде стоит часовой. Я ему предъявила повестку, и он меня пропустил.

- Я знаю это место. Когда меня арестовали в Рязани, то в тот день они привезли именно к этому зданию. Завтра же пойду что-нибудь разузнаю об отце.

- Хорошо, Энвер. Какое счастье, что ты вернулся домой, - радовалась она, накрывая на стол, чтобы отметить это событие.

Утром Энвер уже стоял у входа в особый отдел на Кропоткинской улице, где работал следователь Серегин.

- Можно пройти к Серегину? - спросил Энвер у часового.

- Повестка есть? - спросил часовой.

- Нет. Вы ему доложите, что курсант Фразин Эдуард Александрович просит принять его.

Когда часовой доложил об этом по телефону, чувствовалось, что на том конце провода не поверили и попросили уточнить фамилию.

- Просят уточнить фамилию, - сказал часовой.

- Тогда скажите: "Встречи с вами просит Халилов Энвер". Через считанные секунды Серегин выскочил из дверей. Увидев

своего бывшего подследственного, удивился и вместе с тем обрадовался:

- Энвер, вы? Каким образом? Сбежали, да? - допытывался Серегин.

- Да, сбежал, решил опять вернуться к вам. Заскучал по допросам, мы ведь так хорошо с вами беседовали, - шутил Энвер, вызывая еще большее недоумение следователя, который ничего не знал о судьбе заключенного с тех пор, как передал дело по инстанции.

- Пойдемте, подробно расскажете обо всем, - сказал Серегин.

- Владимир Васильевич, я вижу, вы в полной растерянности, что я не осужден на двадцать лет. Я вам сейчас все объясню. Вы так тщательно провели расследование моей "виновности", что многие суды не решились упрятать меня "во глубину сибирских руд". Верховный Суд прекратил это дело за отсутствием состава преступления. А сейчас я очень хотел бы посоветоваться с вами по поводу возвращения отца.

- Пойдемте ко мне, - предложил Серегин, - какие-нибудь документы у вас есть?

- Конечно. Неужели я пришел бы в такое заведение без документов, - сказал Энвер.

- Искренне рад за вас, - наконец вымолвил Серегин, набирая на телефонном аппарате номер. - Мы с коллегами часто, обсуждая беззакония, творившиеся в стране, приводили в качестве одного из примеров вашу судьбу. Я сейчас доложу о вас полковнику Смирнову. Он, по-моему, очень сочувствовал вам. Посмотрим, как он отреагирует. "Товарищ полковник, докладывает старший лейтенант Серегин. У меня в кабинете сидит бывший курсант Фразин, он на свободе", - четко доложил Серегин.

- Нет, на этот раз не сбежал. Есть не отпускать!

- Кого не отпускать? Меня? - взволновался Энвер.

- Да не волнуйтесь, он просто хочет взглянуть на вас. Вскоре Смирнов в сопровождении еще одного офицера, улыбаясь, зашел в кабинет.

- Ну, вот, это и есть тот самый крымский беглец, который сумел обвести вокруг пальца не одного чиновника и внедриться в ряды Советской армии. И уже был почти готовым офицером. Мы порой годами ищем готовим специальных агентов для разведки, а он сам, без специальной подготовки, без всякой поддержки, внедрился, предприняв все необходимое, чтобы не провалиться. Прямо самородок какой-то. Жаль, что по ряду причин не можем использовать его в нашей системе, - сказал Смирнов, обращаясь к офицеру, сопровождавшему его.

Энвер, как и Серегин, при появлении старших по званию офицеров встал, по привычке соблюдая уставные армейские порядки.

- Обратите внимание, был Халилов Энвер - крымский татарин, а два года служил как Фразин Эдуард. И все считали его русским, и никто ничего не заподозрил. Талант! - расхваливал Энвера полковник. - Что вас привело к нам? Или еще не все рассказали, что с вами, со спецпереселенцами, происходило? - спросил Смирнов.

- Да, товарищ полковник. Могу теперь вас так называть? Меня привели к вам те же вопросы. Я очень беспокоюсь о своем отце, который до сих пор находится в зоне, хотя вся его семья живет в Москве. Таких, как он, вернувшихся с фронта, десятки тысяч. Когда они будут освобождены хотя бы от надзора спецкомендатур? Это же вопиющая несправедливость! Я по своему отцу знаю, как тяжело приходится тем, кто, пройдя всю войну и с наградами вернувшись с фронта, вынуждены влачить униженное существование - без права выезда из определенных зон, да, собственно, без любых прав.

- Мы этим вопросом не занимаемся, поэтому ничего сказать не могу. Вот, может, наш коллега что-нибудь скажет по этому вопросу? - обратился Смирнов к своему спутнику.

- В настоящее время пока рано говорить об отмене спецкомендатур. Но я знаю, что готовится Указ по отмене комендантского надзора. Я думаю, что вашему отцу скоро будет разрешен выезд из зоны для воссоединения с семьей.

- Спасибо за хорошую новость. Но можно ли ожидать скорейшего возращения моих земляков, родственников на родину, в Крым? - спросил Энвер.

- Вопрос очень сложный, как с политической точки зрения, так и с экономической. Одним словом, не наступило еще время для возвращения вас в Крым. Всему свое время, - сказал он, явно не желая продолжать эту тему.

- Я вас правильно понял? В ближайшее время нельзя ожидать исправления той исторической несправедливости, которая была допущена по отношению к нашему народу?

- Нельзя мыслить так категорично. Я сказал: всему свое время. Наступят времена, когда все станет на свои места и народ опять вернется к своим корням и очагам, но сейчас об этом говорить рано.

Энвер перевел разговор на другое:

- Мне нужно официально обращаться к вам, чтобы отцу разрешили вернуться в Москву?

- Нет, не нужно. После принятия Указа он сможет вернуться к семье.

Обещанный Указ был опубликован только в апреле 1956 года, и Абдулла смог вернуться к своей семье. Хотя Указ и снимал строгий комендантский надзор над народом, это не облегчило положения переселенцев. С каждого была взята подписка, что он не имеет права на конфискованное имущество и права возвращаться в те места, откуда был выслан, то есть в Крым.

Энвер обосновался в Москве, обзавелся семьей. Учась вечерами в институте, работал на одном из московских оборонных предприятий. Мысль о родных местах не покидала его, он мечтал хоть одним глазком увидеть те места, где прошло его детство, откуда он так безжалостно был вывезен в тот майский день. При первой же возможности поехал с семьей отдыхать в Крым. Он радовался скорой встрече с родиной и, когда подъезжали к Крыму, не отходил от окна вагона, стараясь запечатлеть тот миг, когда он окажется на родной земле, где покоятся могилы его предков. Но встреча с родными местами оказалась не столь радостной, как это ему представлялось. Крым встретил его, уроженца этих мест, не слишком гостеприимно. Тут жило много случайных людей, не знающих этот благодатный край и живущих одним днем. Сады, виноградники были запущены. Дома разрушены. Крым был заполнен людьми, ищущими легкой добычи, оставленной выселенными народами. Они беспрепятственно вселялись в готовые дома с оставленным там имуществом.

Энвер приехал в родную деревню. Он долго ходил по улицам, всматриваясь в каждый дом, надеясь встретить хоть кого-нибудь из знакомых. Но тщетно. Везде были новые люди. Они как ни в чем не бывало обосновались в чужих домах и враждебно смотрели на проходящего мимо Энвера. Он решил заглянуть в свой дом, где они жили до выселения. Но в последнюю минуту, чтобы не расстраиваться, передумал и направился к прежним своим соседям Козенцевым. Соседи очень обрадовались. "Наконец-то, - говорили они, - после столь долгой разлуки с татарами, им посчастливилось вновь увидеть татарина".

- Пойдем, я покажу тебя этим приезжим, пусть знают, какие бывают татары, - не унималась Варя, дочь соседа.

- Эти, вновь приехавшие, такую ерунду говорят про вас, что слушать тошно, - говорила Варя без всякого акцента на татарском языке.

- Успокойся, Варя, они нас не знают и не хотят знать. Им выгодно так говорить про нас, чтобы мы и впредь жили в изгнании, а они, продолжали бы пользоваться чужим жильем и добром, - успокаивал ее Энвер, хотя сам едва сдерживал себя, чтобы не расплакаться от такой чудовищной несправедливости.

После долгих разговоров и расспросов Энвер собрался посетить могилу своей матери на кладбище на окраине деревни.

- Не ходи на кладбище. Только расстроишься, - говорила соседка Энверу.

Энвер не послушался ее и все-таки пошел на кладбище. Только придя туда, он понял, почему соседка останавливала его. Кладбище было разрушено. Надгробные памятники были вывезены, и, как свидетельство этого вандализма остались только два сильно наклоненных к земле памятника. Очевидно, их не смогли вытащить из земли и бросили, не утруждая себя. Энвер не нашел могилу своей матери, так как памятник, вытесанный из камня дядей Ибрагимом, исчез. Для Энвера этот день был самым печальным. Его уже трудно было удивить несправедливостью или беззаконием, но с вандализмом он столкнулся впервые.

Когда он, опечаленный увиденным, пришел в местный Сельский Совет, чтобы поинтересоваться, как такое могло произойти, председатель пробормотал нечто невразумительное.

- Что мы могли сделать? Сверху приказали, приехали, тракторами посносили памятники, погрузили на машины и увезли в Судак на строительство спального корпуса санатория.

- Как вы думаете, может ли нормальный человек спокойно спать в этом корпусе и вообще отдыхать в санатории, построенном из могильных памятников? - спросил Энвер.

- Я тоже считаю это кощунством, - согласился председатель сельсовета.

- Но почему же, здешняя власть, не воспрепятствовали этому варварству? Ведь если бы это касалось могил ваших предков, то, наверно, не сидели бы так спокойно, как сейчас.

Председателю ответить было нечего, и он молча отвел взгляд в сторону.

К вечеру Энвер, усталый и подавленный, вернулся в Судак, где он с семьей снял квартиру, чтобы провести там свой отпуск. Но и тут его поджидала неприятность, опять же связанная с его национальной принадлежностью. Хозяйка квартиры, как и положено было, отнесла паспорта Энвера и жены в милицию для временной регистрации. Как только в милиции стало известно, что Энвер - крымский татарин, были подняты на ноги все блюстители закона, которые вознамерились выдворить Энвера из Крыма в течение двадцати четырех часов, как того требовала негласная инструкция властей по отношению к приезжающим на родину татарам. Энвер не слишком расстроился, узнав об этом, так как к этому времени уже прошел хорошую школу жизни и перенес немало потрясений. К требованию местных властей покинуть город, он отнесся как к незначительному эпизоду своей нелегкой жизни.

- Я уеду, если вы дадите мне письменное предписание, указав, на каком основании выдворяете из города, - заявил Энвер милиционеру. - Если вы не сможете предъявить его мне, то я сам запрошу соответствующие органы в Москве, чтобы мне разъяснили: "Имеет ли право гражданин СССР, проживающий в городе Москве, работающий на одном из оборонных предприятий и допущенный к секретным документам, отдыхать в своем родном городе, если он по национальности крымский татарин?" Если ответ последует отрицательный, то и разговора никакого больше не будет. Уеду и все.

Такое заявление озадачило милиционера, и он ушел посоветоваться с начальством. До конца отпуска он так и не появился, доказав тем самым, что действует милиция по негласным предписаниям местных органов Крыма.

Энвер еще раз убедился, что зло, посеянное Сталиным и его приспешниками, пустило глубокие корни по всей стране и что предстоит долгая еще борьба за свои права, честь и свободу.

ИЗГНАНИЕ И ЦАРСТВО

Т.Пулатов

06.05.2009 г.

В повести Эдема Оразлы "Операция "Крымская легенда"" через судьбу разных поколений одной семьи восстанавливается трагическая история крымскотатарского народа и - шире - страницы трагической истории России: раскулачивание, ссылки, Сибирь, война, оккупация, депортация 18 мая 1944 года, негласный указ, действующий в Крыму

Ошеломление и ужал "двадцати минут на сборы", "телячьи вагоны", голод, страдания людей в дороге, болезни, смерти, унижения, эпидемии, места обязательного проживания, психологический и физический террор, истребление интеллигенции, каторжные работы и полное бесправие - документально исследуется в повести позорная и страшная страница нашей истории XX века - геноцид, попытка уничтожить крымскотатарский народ.

Из многочисленных трагических сцен, зарисовок, бытовых деталей, статистических данных (от болезни и голода в пути погибли две тысячи человек; эпидемии унесли сто тысяч человек, в первый год умерли более половины людей, вывезенных из Крыма) возникает образ "великого изгнания" во всем его библейском трагизме.

Пытаясь восстановить истинные причины преступления, автор далек от идеи "избранничества" крымскотатарского народа. Трагедия Крыма представлена в повести как часть общей трагедии Родины, когда за национальную принадлежность были изгнаны из своих очагов корейцы, курды, немцы, калмыки и другие народы. Эдем Оразлы определяет жанр своего произведения как документальную прозу. Но это особое документальное повествование в котором описательность, "отстраненность" автора сочетаются с постоянным вторжением авторского голоса, комментирующего, обобщающего, негодующего. Высокий драматизм определен самой темой - трагедией целого народа. Эпическое, драматическое и лирические начала, взаимодействуя, наполняют повесть большой эмоциональной силой.

Само название "Операция "Крымская легенда"" в контексте повести звучит многопланово, перерастая конкретно-исторический смысл: выдуманную версию о предательстве целого народа, разоблаченную в произведении. Название "Крымская легенда" читается как трагическое "изгнание" и величественное и вечное "царство" мудрых и светлых начал в психологии и судьбе гонимого народа.

Объективно повесть утверждает "царство духа" многострадального народа: жизнестойкость и долготерпение, мудрость и простодушие, гордость за свои национальные корни и сопричастность к судьбам России.

Российскому обществу еще предстоит восстановить сполна историческую справедливость, честь и права мужественного народа, сберегшего себя в горниле исторических испытаний и выстрадавшего свое возрождение и право на счастье.

И в этой картине полного восстановления исторической справедливости документальная повесть Эдема Оразлы, наряду с другими произведениями о репрессированных народах, занимает достойное место. Мне, изучавшему в числе первых еще в конце 80-х годов трагедию крымско-татарского народа, это очевидно.

 

Аят

И никто не понесёт бремени (грехов) другого
- Скот, 164 -

Хадис

Поистине, Аллаху принадлежит то, что Он забрал, и то, Он даровал, и всему Он установил известный срок, так пусть она проявляет терпение и надеется на награду Аллаха
- Аль-Бухари и другие мухаддисы -