Крым Крымская библиотека Проза Тугай-бей - Читать
Тугай-бей - Читать
Проза
Автор: Шамиль Алядин   


ТУГАЙ-БЕЙ

Была такая личность – Тугай-бей.

Славный полководец

Один из четырех

Среди мужественных, словно львенок.

Слава о нем разошлась на Восток и Запад.

Его известность вспоминалась с честью и уважением.

Он сказал атаману: “Почему теперь стоим?

Не стоять, а бить нужно поляков мечом своим!”

Будь Тугай-бей с казаками без лука и стрелы

Уничтожить неверных вышел.

Тугай-бей ходил по середине

На земле поляков повидал злодейства.

Но, когда в руки брал алмазную саблю,

Забывал все земные блага.

Джанмухаммед. 1649 г.

Я, Сахиб, сын Назара Эрдена, являюсь вторым адъютантом полководца мырзы Тугай-бея. Родом я из татар Буджара. Мать моя – Бибигуль – дочь Дурды Мурада, родилась в Крыму, в селении Ихсан-эфенди, что в тринадцати верстах западнее крепости Канлы Ямач.

Бибигуль было шестнвдцать лет, когда ранним утром, в конце осени, Дурды Мурад посадил ее в крытую телегу и отправился на севастопольскую ярмарку продавать розовый виноград. В самый разгар торговли довольный умелой сноровкой дочери у весов, он решил заглянуть в кофейню известного купца, караима Чайлака. Удобно устроившись на миндере*, Мурад заказал работнику кофейни, своему приятелю, албанцу Шах-Аббасу, чашечку кофе с молоком. С наслаждением выпив кофе, он достал из кармана своих панталон с гашником одну монету и, бросив на ковер, покинул кофейню. Подойдя к своему месту торговли, он не увидел Бибигуль. Одна корзина из под винограда была пуста, три другие еще полные. Турды Мурад стал спрашивать у торговавших рядом не знают ли они, где его дочь. Но те пожимали плечами. “Не знаем. Не видели”. Тогда старик зашел в комнату, где выдавали весы. Мастер Гуревич сказал, что видел двух рум-римлян, разговаривавших с девушкой. Турды Мурад пришел в отчаяние, стал ругать, клясть себя за то, что заглянул в кофейню. Обессилев от переживаний, он опустился на перевернутую пустую корзину, склонив от горя голову на грудь.

* * *

На берегу реки Туна*, на пристани Аккермана, полицейские не заподозрили пожилого человека в желтом камзоле, спускавшегося с трапа корабля с девушкой, в том, что он выкрал ее, так как знали его как известного в городе перекупщика апельсинов. Но, узнав, что он привез от крымских татар нарезанный табак, арестовали его за контрабандный товар.

Моя мать не поняла еще, где очутилась, в какой стране. Но пока полицейские были заняты Франгапулосом, она все же сообразила, что надо бежать и где-то спрятаться. Однако, не сделав и двух шагов, наткнулась на старую женщину, с длинными седыми волосами. Отметив удивительную красоту девушки, старуха уговорами заманила ее к себе домой.

Моя будущая бабушка Ракибе жила неподалеку. Ее сын Сахиб-Назар, здоровый мужчина средних лет, случайно увидел Бибигуль и так был поражен ее красотой, что чуть не потерял сознание. Он во что бы то ни стало захотел жениться на красавице. Но старуха потребовала огромный выкуп и ни за что не соглашалась уменьшить цену, держала девушку взаперти. Однажды рассвирепевший Сахиб-Назар схватил старую ведьму за горло и стал душить ее. Со страху старуха отдала ему девушку за полцены. Так Сахиб-Назар женился на Бибигуль. В 1626 году на свет появился я – Эрдане. Проходит время, в семье рождаются еще один мальчик и одна девочка: Курт-Нафе и Курт-Шерфе. Когда сестренке исполнилось девять лет, мама начала испытывать глубокую тоску по родным. Часто на ее прекрасные глаза набегали беспричинные слезы; отец заставал ее грустную, в печальной позе. Однажды вечером, не выдержав, мать робко произнесла: “Мы должны посетить мое родное поместье Ихсан-эфенди; я должна еще раз увидеть свой родной дом, маму, отца, справиться об их здоровье. И они ничего не знают обо мне: убили ли меня, продали ли в рабство на рынке Адана”. Обращаясь к отцу, мама грустно добавила: “Говорили, что с балаклавским лодочником посылали известие обо мне родным, но дошло ли оно до нашего села, знает один Танъры (божество). Отец не знал, что ответить на ее смиренную просьбу. Он не был уверен в благополучном исходе путешествия.

Таково было начало нашей семейной жизни в Буджаке. Я рассказал о ней, соединив отдельные воспоминания, изредка исходившие из уст моей матери в течение восьми лет и сохранившиеся в моей памяти.

* * *

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, отец сказал: “Хватит тебе управлять повозками на плантации. Теперь пусть работает Курт-Нафе! Ты будешь учиться грамоте!” – и отдал меня на обучение мулле, который учил чтению Корана. Муллой был тридцатишестилетний француз, уроженец Алжира – Фредерик Киже. Образование он получил в Париже, освоил там основные дисциплины, изучил языки. Четыре года я учился у Фредерика Киже. Он обучал меня не только чтению Корана, но и орфографии, правописанию на крымско-татарском и тюркском языках. Со мной общался только по-арабски и по-французски.

Однажды, собрав свои тетрадки по окончании уроков, я поднялся с места и направился к двери с намерением отправиться домой. Но учитель остановил меня словами: “Подождите. У меня к вам есть особый разговор”. Лицо его не выражало при этом никаких эмоций. Я вернулся на место и молча сел.

“Четыре года прошло с начала твоего обучения, – произнес Киже, ты получил необходимые для интеллигентного человека знания, сам вырос, стал неузнаваем! Уверен, что на этом твое обучение закончится. Сахиб-ага не даст тебе больше возможности учиться. Однако есть одно – о чем у тебя нет правильного представления, а должно быть. Ты считаешь себя буджакским татарином, тогда как ты – крымский татарин, родившийся в Буджаке. Это большая разница. Кроме тебя я обучаю еще трех ребят. Вы друг друга не видите, потому что приходите в разные дни. Они называют себя крымскими татарами, хотя на самом деле являются ногайцами. Крым ни их отцы, ни они сами не видели. В Буджаке никто не называет себя ногайцами, хотя они составляют четверть местного населения. Две нации живут под именем “крымские татары”. Буджаку это выгодно. Москва же к ним относится по-разному, хотя и одинаково враждебно”.

Учитель подошел к висевшей на стене географической карте и подозвал меня. Держа в руке черный карандаш, он провел им толстую линию от устья реки Туна до Татар-Бунара, Аккермана, Бендер и Дубасар, потом по реке Турла.

Опустившись вниз, карандаш остановился на Аккермане. На востоке остались – Турла, на севере – Буджак.

– Когда-то, давным-давно, здесь было селение Буджак, продолжал учитель. – По нему край и получил свое название, и татары, проживающие там, стали именоваться по имени этого селения. Затем в Буджаке поселились ногайцы. И они стали именовать себя буджаками. Крымских татар по численности много; в Крыму уже не вмещаются. Они селятся в кубанских степях, на юге Туны и в Буджаке; живут по законам Крымского хана, подчиняются его приказам; и постоянно воюют между собой. Не успеет закончится война в одном месте, начинается – в другом. Раньше же Буджак был только крымско-татарским”.

– Откуда же сюда пришли ногайцы? – спросил я у Фредерика Киже.

– В этом повинна Турция, – ответил Киже. – Когда в 1566 году Османское государство воевало на два фронта: с одной стороны – с Венгрией, с другой – с Ираном, в голове одного из беев Феодосии, Касым-паши, родилась идея – объединить реки Идиль и Туна, по его мнению, это могло обеспечить Турции мировое господство. Через Черное и Азовское моря, по Идили – на север, не сложно будет добраться до центра России. Он зажег своей идеей султана. Дав в руки ста тысяч воинов лопаты, он погрузил их на корабли и отправил в Россию рыть канал. Но когда была вырыта половина канала, началась лютая зима, снега навалило по пояс, завыли холодные ветры. Легко одетые турецкие воины не выдержали холода и подняли восстание. Не подчиняясь приказам офицеров, они побросали лопаты в канал и повернули назад. Часть из них погрузилась на корабли и вернулась на родину; часть, раздетая, блуждала в холодных степях по берегам Туны пока не погибла от холода и голода.

Однако для охраны канала между Идилью и Туной, на Черном море необходимо было постоянно иметь большое количество вооруженного караула. В противном случае враг по Танаисскому морю может выйти к Хазарском и захватить побережье Сирии. По этой причине султан отказался от мысли о канале Идиль-Туна.

В то время войны между племенами, обитающими на берегах Туны и Озу-Сув, терзали Буджак. Край лишался населения. По приказу посла Турции, Касым-паши, 130 тысяч астраханских нагайцев из числа работавших на канале местных жителей переселяют из Феодосии в Буджак, где они перемешиваются с местными татарами. Меняется язык ногайцев, становясь похожим на крымско-татарский. Но ногайцы переселяются неохотно, так как турки к ним относятся очень высокомерно. Кроме того, Буджак – это сплошная засушливая степь, без единого деревца. Край – без гор, камней, лесов. Земля плодородная, но очень бедна водой.

На должность управляющего Буджаком крымский хан назначает Газы-Гирея. Но Газы-Гирей не ладит с родным братом Девлет-Гиреем. С целью создания самостоятельного независимого государства, освободиться от власти крымского хана и турецкого распорядка, буджакские и енисейские ногайцы дважды поднимали вооруженное восстание. Военные подразделения из Бахчисарая подавляли восстания. Со временем население Буджака увеличилось. Газы-Гирей назначает командующим Буджакской армией Юсуф-Султана. Военная мощь Буджака в результате усиливается. Во время войн в Крымскую армию из Буджака отправляли 40 тысяч воинов.

Вы должны знать о трагических события, потрясавших эту землю, и не забывать о них”, – закончил свое повествование мой учитель.

На берегах Озу-Сув затишье. Время, когда царит весна. Отец, мать и младшая сестренка, Курт-Шерфе, сев на запряженную волами повозку, направились в город Кочубей (ныне Одесса). Если им повезет, и они договорятся с турецкими лодочниками, доберутся до имения матери, и убедившись, что старики здравствуют, через некоторое время вернуться домой. Дело осложнялось тем, что лодочники не желали брать деньгами, требовали золото, и только убедившись, что у вас на самом деле золота нет, после долгой торговли соглашались, взяв в два раза больше деньгами.

Повозка тронулась. Отец крикнул на прощание: “Вскопайте огород! Чаще поливайте!” Я и Курт-Нефе остались дома. Усадьба оставалась нам двоим на наше полное попечение. Мы были этому очень рады и после отъезда родителей не очень спешили с работой в огороде. “Завтра, – решили мы. – Работа не сбежит”. Потом отложили ее на послезавтра. Мы хотели воспользоваться своей независимостью.

Курт-Нафе целыми днями валялся на топчане в террале. Изредка лишь ходил на рынок, приносил кукурузную муку, и мы готовили петмезовую (сок груши, сгущенный кипячением) халву. Или с другом Газы-Мамбетом, другим учеником Фредерика Киже, пили максыму (напиток из проса), бегали на свадьбы, купались в реке.

Как-то, после полудня, к нашему дому подошли два человека – красные фесы на голове, одежда, голубого цвета, на предплечье правого рукава – узкие полоски бязи, на воротнике – тамга (петлица), со звездой и полумесяцем. Увидев меня на террасе, остановились посередине двери.

– Сахиб сын Назара Эрдена (Сахиб Назар-оглу Эрдене), завтра, рано утром, на лошади, с седлом, должны подойти в военный отдел.

– Зачем? – поинтересовался я. Однако ответа не получил. Люди, в красных фесах, молча повернулись и ушли.

– Может, – на учения? – предположил Курт-Нафе, скорчившийся на топчане. У него на любой случай было готово объяснение.

– Не знаю, не знаю, – повторил я, начиная нервничать.

На следующий день, на лошади, я прибыл в военный отдел и был включен в эскадрон Зейтулла-бея Курмаша. Наш полк отправлялся в сторону берегов ...

Курт-Нафе остался в доме один. Мать, отец и младшая сестренка должны были вернуться из Крыма через три недели.

Через три дня мы остановились в Восточной Ногайе, в селе Кара-Бурчак. Отдыхали. Туфан, командующий Ор-Капу Ильяс Карач-бей ждал приказа. Когда подоспел приказ, направились в сторону Бузавлыка. Двигались всю ночь. На рассвете прибыли к подножию горы, где Озу-Сув разветвлялся и впадал в Черное море. Лошади устали, вспотели. Утомились и всадники; сняли седла, разлеглись на мягкой зеленой травке. О еде не думали, погрузились в сон.

Не знаю, сколько проспали; разбудил меня Ильяс Туфан, только что вернувшийся из Чигирина. Он поведал о встрече с запорожским чигиринским главным чавушем. Прошел слух о том, что гетман Хмельницкий, якобы выехал в Бахчисарай для переговоров с Крымским ханом Ислям-Гиреем. Полк будет ждать его возвращения в Бузавлыке.

Когда конница вошла в город, то двинулась по проспекту Хаджи-Гирея. Увидев казаков, ремесленники высыпали из мастерских, торговцы – из магазинов, кондитеры, изготовители войлока. Все, кто находился в движении, застыли от удивления. “В Крым ворвались запорожцы? Или войска Эскендер-паши перешли на левую сторону Турлы? Как понять появление конницы?” Никто не мог дать правильного ответа, так как населению не было известно о действительной обстановке.

В начале переулка Чанак-кале всадник на белом коне поднял правую руку вверх, затем опустил. В турецкой армии это был приказ, означавший: “лошадей оставить на четырех подковах” (атлар дерт налда къалдырылсын). По-украински – “галопом”. Перед тем, как выйти в путь, в Чигирине гетман выучил некоторые татарско-турецкие военные приказы. Когда рука всадника опустилась, узды натянулись. Шпоры зажали ребра, лошади, став “галопом”, с быстротой молнии, бросились вперед. Через десять минут всадники подошли к площади перед Хансараем. Перед дворцом всадник на белом коне хотел повторить свой приказ, чтобы осторожно пройти мимо собравшихся перед дворцом людьми, однако по беззвучному знаку Касым-бея, командира отделения охраны дворца, дорога на площадь открылась. Всадники повернули направо, пройдя каменный мост через речку, вошли в сад Хансарая. В саду, соблюдая военные почести, стояли двенадцать человек из состава высшего командования. Человек на белом коне – гетман Запорожья. Богдан Хмельницкий слез с лошади и вступил на крымскую землю. Также поступили и сопровождающие его люди. Три казацких воина, взяв лошадей под узды, пошли в противоположную сторону сада, вслед за главным Чайшем. В тени густых, расцветших пышным цветом деревьев стояли два важных вельможи, мурзы. У высокопоставленных военных чинов – командиров полков, дивизии, армии – к Хмельницкому чувствовался интерес. Среди своих о его делах в Украине говорили намеками. Гетмана хорошо знали, встречались в битвах в Польше, Бессарабии, Волахии.

Внезапный приезд гетмана заставил их призадуматься. В Турции Богдан был военнопленным. Воевал во Франции. В Бахчисарае – впервые!

– Лукавый человек, – высказал свое мнение Мехмед-бей, – я ему не верю. Хмельницкий – наш враг! Используя страшную силу крымско-татарской армии, хочет свергнуть с престола Владислава и войти под высокое покровительство русского монарха, стать русским подданным!

– Украине можно помочь, – возразил Бадим-бей. – Соседние государства иногда проявляют человечность... Но Польша в военном деле не слаба. На кого рассчитывал гетман со своими 20 тысячами казаков, когда поднимал саблю на короля Польши? На крымскую армию?

Увидев главного визиря, спускавшегося по красной мраморной лестнице трехэтажного каменного здания под черепичной крышей, Мехмед-бей прервал свою речь. Стремясь выйти из тени деревьев на открытую площадку, визирь взял Мехмед-бея под руку. Они остановились около представителей из Украины. Если не покажутся им на глаза, тем самым выкажут неуважение. Главный визирь специально пригласил на встречу с гетманом опытных полковников – Мехмед-бея и Бадим-бея.

Бадим-бей продолжил свою речь:

– Армия Хмельницкого слишком разрозненна. Фронты расположены далеко друг от друга. Вооружения не хватает.

– Если, благодаря нашей помощи Богдану Владислав потерпит поражение, тот же Богдан вместе с русским монархом объявит Крыму войну, – высказал свое мнение Мехмед-бей. – Если же Польша выиграет, Владислав, мстя за нашу помощь гетману, нападет на Крым. Беспорядки в Польше не выгодны Крыму.

– Вы говорили об этом главному визирю? – спросил Бадим-бей.

– Нет! – ответил Мехмед-бей, – не говорил! Завтра на встрече с Богданом будет и Тугай-бей. Хочу узнать его мнение.

Во время этой беседы около Хмельницкого оказался Сефер Газы.

– Добро пожаловать, уважаемый Богдан Михайлович, – приветствовал гетмана главный визирь. – Рад видеть вас на крымской земле.

– Благодарю вас, уважаемый Сефер-газы, – ответил Хмельницкий. – Дай бог вам здоровья.

Богдан говорил, не спеша, чтобы не исказить смысл тюркских слов. После небольшой беседы представил главному визирю своих единомышленников и сына Тимошу.

В ответ Сефер Газы представил гетману членов генерального штаба крымского ханства и поздравил в честь удачного прибытия из Чигирина в Крым.

Когда солнце, розовея за белыми скалами, спускалось в сторону Севастопольского залива, когда приглашенные гости возвращались домой из сада Хан-Сарая, Сефер-газы пригласил их на пир.

В зале со стенами синего цвета, украшенными золотыми цепями, присутствовал главный визирь, а также четыре полковника, один турецкий полковник, гетман Хмельницкий, его сын, Тимоша, запорожские полковники, советники, переводчики. Пир длился недолго, так как гости выглядели уставшими. Сидеть и вести беседу до позднего вечера у них уже не было сил. Езда на лошадях из Чигирина до Бахчисарая – дело нелегкое. Кроме того, по правилам дипломатической службы на пирах не принято было вести длительные беседы. Приглашенные отметили приятный специфический вкус национальных блюд. Было высказано пожелание о том, что в момент напряженной обстановки в стране крымские татары и украинцы должны быть вместе. Два народа должны постоянно помогать друг другу, а не сражаться друг против друга. Подобные высказывания стали предисловием к предстоящей дипломатической встрече.

Провожая гостей, Сефер Газы произнес: “Завтра в первой половине дня, хан примет уважаемого гетмана Богдана Хмельницкого и его советника. Спокойной ночи!”.

Попрощался с гостями и главный визирь: “Доброй ночи! Пусть Аллах даст вам спокойствия!”.

Гетман и его советники, поднявшиеся с мест при прощании, уже не садились на свои места – решили пойти отдохнуть. Шестеро служащих-мужчин отвели их в здание, расположенное в гуще сада и скрытое под листьями крымского плюща.

Разместили их в роскошных комнатах.

Тимоша остался с остальными. А Хмельницкому выделили три большие комнаты. На широких и низких, не в итальянском стиле окнах, – зеленые шелковые занавески. На стенах – легкие красивые ковры, привезенные из разных стран, везде – предметы произведений искусства. В комнатах тепло, свежий воздух. Богдан снял одежду. Потушил лампаду. Приподняв угол большого мягкого зимнего одеяла, залез в постель, с наслаждением растянулся на спине. Он пытался заснуть и забыть все беды этого бренного мира. Шли часы. Он лежал, не шевелясь, но сон все не приходил. Два дня и две ночи тряски на лошади давали о себе знать изнуренному телу. Казалось, оно было склеено из отдельных маленьких кусочков. Раньше он не знал усталости. Правда, Богдан еще не стар. Ему пятьдесят три года. Но нельзя сказать, что еще молод. Израненное в боях тело полностью не излечилось. А когда устало тело, дают о себе знать и старые раны. Глаза гетмана открыты. Он думает о предстоящей встрече с азретлери. Беспокоился, переживал. Свет луны, проникавший сквозь занавеси на окнах, освещал всю комнату. Когда у Богдана в полудреме, наконец, стали закрываться глаза, слух уловил шум фонтана в саду. Прислушался, задумался. Затем донеслись голоса спорящих стражников, расположившихся под чинарой у дома. От звуков не было спасения. Гетман промучался до рассвета, пока его не сломил долгожданный сон.

Ислам-Гирей ночь провел в «Алмасарае». Дворец представлял собою помпезное здание на берегу Альмы в семнадцати верстах от Бахчисарая. Небольшой городок. Во времена джиневизов в Крыму итальянцы называли его «Каламита». А залив «Фенер-Бурун», где соединялись реки Альма, Качи и Кабарта, назывался Каламитским заливом. Здесь располагались летние беседки: «Бешлиман» («Пять гаваней») и «Он дерт лиман» («Четырнадцать гаваней»).

Для Ислам-Гирея ночь тоже была тревожной. Прибыл Богдан. Какова цель приезда, каковы его намерения? Что он скажет? Может, попросит военную помощь? Россия уже просила. И Польша просила. Перед ханом – делема: «помогу России – тогда при победе Польши король Владислав станет врагом; помогу Речи Посполитой – против меня начнет войну Россия. К тому же между Польшей и Крымским ханством существует договоренность о взаимопомощи. И нарушать ее не выгодно для Крыма. С другой стороны, отказать в помощи старому приятелю Богдану… грешно. И что скажет султан? Согласится ли? Ладно, утро вечера мудренее…». С этой мыслью Ислям-Гирей протяжно зевнул и погрузился в сон.

Надо заметить, что в настоящее время дела у самого Ислам-Гирея шли не блестяще. И Богдан это знал. Под давлением крымских мурз Сефер Газы был освобожден от должности главного визиря. На его место назначили своего человека – Мухаммеда. Братьев это возмутило. Они подняли мятеж, защищая престол. Началась война. Лилась кровь. От польского сейма Крым военной помощи не ждал. Хану нужен был верный человек, союзник. Необходимость в этом подсказал случай. Ислям Гирей отправил королю Польши Владиславу своего посла с требованием выплатить налог, не выплачиваемый на протяжении нескольких последних лет.

Владислав от уплаты налога категорически отказался. По существующим правилам посол перед возвращением попросил аудиенцию у короля, чтобы на прощание поцеловать ему руку. Однако ему было разрешено лишь прикоснуться рукой к подолу платья короля. Это было явное оскорбление государственного человека. Покидая приемную короля, посол произнес: «Подобное отношение я воспринимаю как объявление войны Крыму!» Хан со своими сторонниками принял ряд решительных мер.

Но прошло время… Много тюркской крови пролилось в междоусобицах. Сефер Газы, доказавший свою преданность хану, вновь был назначен на должность главного визиря. И все пришли к мнению, что в Крымском ханстве наступило спокойствие. Однако впечатление было обманчивое. Хан вновь начал искать союзника, такого, который бы во время войны смог защитить государство от опасности, когда нужно, быть на переднем плане, чтобы прикрыть хана от коварного удара штыком в спину.

* * *

Солнце, поднявшееся над Карадагом между Кафой (Феодосия) и Солхатом (Старый Крым), пройдя свой путь, остановилось над мавзолеем Шейх-Мамая, более двухсот лет молча простоявшем в степи, покрытой тонким слоем снега, и очистило горы и реки от скверны.

В то время, когда солнце, осыпая своими лучами красную черепицу домов, расположилось в глубокой долине у подножия скалы, появился помощник главного визиря Зия Ружди-бей. Он пригласил запорожских гостей, только что поднявшихся из-за стола, в голубой зал. Богдан повернулся к советнику, тот взглянул на Тимошу.

- Наш парень останется здесь или пойдет с нами? – спросил гетман.

- Пусть присутствует, – последовал ответ.

- Так пошли, – сказал гетман, – пусть бог поможет нам добиться священной цели. Соединив два пальца правой руки, он коснулся ими сначала лба, затем правого и левого плеча. Перекрестился и Тимоша с советником.

Был зимний день. Зия Ружди-бей повел гостей в нарядное красное, с мраморными стенами здание, расположенное в солнечном тихом зимнем саду. Пройдя огромную террасу, застланную коврами, расписанными алыми цветами, повернули направо, спустились вниз, наконец, остановились на маленькой квадратной площадке перед двустворчатой дубовой дверью. Стекла окон, выходящих на запад, были сложены из красных, синих, зеленых, желтых кусочков стекла. Мавританский стиль. Помощник главного визиря жестами хотел что-то сказать гетману, но не смог поймать его взгляда, прислонился к стене и некоторое время стоял молча. Думал. Гетман недоумевал.

«В чем причина задержки у двери? Хан отменил прием? Мусульманские правила жестки. А может быть, помощник главного визиря ждет чей-то новый приказ?.. Нет! Не ждет! Богдану, наконец, удалось прочитать мысль, как бы написанную на лбу Зия Ружди-бея.

- Треба, хлопцы, чоботы зняты! – сказал гетман. – Це вам не Чигирин. Хата з камышовым дахом, а палац Кримского хану!

Он быстро скинул сапоги и остался в зимних вязаных шерстяных носках. На террасе скамеек нет… Восточная дипломатия этого не предусматривает. У Богдана тело как побитое. Спал ночью или не спал – сам не знает. Даже сейчас, когда стоит на террасе, в носках, на мягком ковре, покачивается, наклоняясь вниз и выпрямляясь. Нет сил. Он оперся спиной о левый косяк двери. В подобном положении побыл некоторое время. Советник с Тимофеем, прислонившиеся друг к другу плечами, тоже сняли сапоги.

- Запомните, в мечеть тоже в обуви не заходят, – объяснил гетман.

Советник хотел посмеяться, но, увидев, что лицо Богдана побагровело, присмирел.

Человек, в длинном кафтане, принес три пары тапочек и положил перед гостями на ковер. Те обулись.

- Отец, нам что и в мечеть придется идти? – спросил Тимофей. – Ты хочешь из казаков сделать басурман?

- Басурман не намерен из вас делать. Имам все равно вас в мечеть не пустит, потому что у вас вера другая. Вы не способны даже совершить омовение.

- А Вас пустят в мечеть? – спросил советник. – Какую веру исповедуете Вы?

- У меня две веры. В Стамбуле я принял мусульманство. Меня научили читать молитвы, делать намаз.

Гостей тем временем провели в просторную роскошную комнату. На полу – толстый иранский ковер. Усадили на мягкий топчан у стены. На стенах, покрытых зеленой шелковой тканью, висели поднесенные хану из разных стран подарки – стрелы, мушкеты, щиты, сабли, штыки, пробитые пулями и штыками вражеские знамена. Все это – знаки почета. В то время, как запорожские гости были заняты изучением предметов, большая дверь в комнате открылас, и вошел Ислям Гирей хан. Одет он был в халат голубого цвета с желтым орнаментом. На ногах – зеленые туфли. На голове – черная шапка, обернутая тонкой белой тканью (сарык). Хан, высок ростом, крепкого телосложения, европейской внешности, над верхней губой – узкая полоска усов, концы которых не завернуты вверх, а висят вниз. Небольшая бородка, седины нет. Возраст определить трудно. Может, по разговору скажется. За ханом показался главный визир Сефер Газы. Он постарше Ислям Гирея. Гости с глубоким почтением приветствовали хана.

- Почтенный гетман Хмельницкий! – произнес по-крымско-татарски главный визирь. – Я счастлив тем, что представляю Вам почтенного Ислям Гирея!

Хан также приветствовал гостей. Хмельницкий поклонился до пояса.

- Вас, великий хан Ислям Гирей, искренне приветствую от себя лично и от находящихся здесь со мной советника Будяка и сына Тимофея и желаю крепкого здоровья от всевышнего.

- Весьма признателен Вам! – ответил Ислям Гирей. – Пусть Аллах будет постоянным помощником в Ваших делах!

Хан сел в стоящее на почетном месте широкое кресло с высокой спинкой. Главный визирь направился в угол комнаты. Однако перед тем, как сесть на свое место, кинул взгляд в сторону Зия Ружди-бея. Тот незаметно вышел на террасу. Через некоторое время трое военных и двое, в гражданской одежде, вошли в зал, остановились посередине комнаты, вежливо приветствовали Хмельницкого. Гетман ответил им тем же. Крымско-татарские военные советники сели на топчане справа от хана. Ружди-бей не отходил от двери, остерегаясь чего-то, стоял на ногах, прислушивался одновременно с разговору в комнате и возгласам на террасе. Именно такой приказ был дан ему главным визирем.

- Разрешите дать небольшое разъяснение по поводу данной встречи, – сказал Сефер Газы. – Гетман Богдан Хмельницкий и его советник Будяк пришли просить военной помощи. В обсуждении со стороны хана присутствуют командиры дивизий – Икмет-мырза, Асан Байдар и Усеин-бей Тарханлы, командующий армией Тугай-бей, командир школы офицеров Вани Мемет-бей, переводчик Канар, мырза Эмирсале.

Называемые командиры вставали друг за другом и наклоном головы приветствовали гетмана. Так как в переводчике не было необходимости, главный визирь освободил мырзу Канара от участия в собрании.

- Что скажет сам Богдан-эфенди? Прошу, говорите! – обратился Ислям Гирей к гетману по-украински.

Хан семь лет пробыл в польском плену, в совершенстве изучил украинский и польский языки. Жизнь научила его не только языкам, но и многому другому. После обращения хана Богдан поднялся, вышел на середину комнаты, поправил две белые орлиные метки на шапке.

- Достопочтенный и уважаемый хан Ислям Гирей! Украинский народ стонет от гнета Польши. Люди измучены, голодны, раздеты, – начал он по-крымско-татарски. – Затем перешел на украинский язык. Хан понимал гетмана без перевода. – По этой причине Запорожье восстало против Речи Посполитой. Мы хотим спасти свой народ от неволи Польши. Но нашей военной мощи недостаточно. В одиночку Украина не способна воевать с Польшей. Речь Посполитая – сильное государство. Казаки полностью не вооружены. В руках Польши – военная мощь! В нашем распоряжении – лишь плуг, телеги, запряженные лошадьми, грабли и желание победить шляхту. Я, многоуважаемый хан, пришел вместе со своим сыном Тимофеем просить у Вас военной помощи! – Богдан сбился, закашлялся, казалось, не мог найти подходящих слов, проглотил слюну и продолжил, – хотим с Вами поговорить! Вы, уважаемый хан, уверен, их знаете ( он показал рукой на Чигиринских представителей).

- Без сомнения, и Вас тоже, уважаемый Богдан, хорошо знаю. Вы – враги Крымского ханства!

Ислям Гирей не верил, что лидер восставших казаков пришел просить о помощи. «Владислав прислал ко мне шпиона. Хочет поймать меня в капкан. Но я в капкан не полезу! – размышлял про себя хан. – Однако, не помешает ли это обретению независимости самого Хмельницкого?» – подумал он и тут же прогнал эту мысль из головы.

За двадцать минут до начала встречи он много передумал относительно этого визита, почему же опять его одолевают сомнения. Ислям Гирей в знак особого уважения решил принять Хмельницкого и сопровождавших его лиц в своей рабочей комнате и в присутствии самых надежных и близких людей.

Когда-то, после того, как король Владислав освободил из плена Ислям Гирея и отправил его домой, на родину, родной брат Мухаммад Гирей обвинил его в покушении на турецкого ставленника, правителя Феодосии, и выслал его на остров Родос. Прошло время, сменились правители, и именно благодаря поддержке того паши города Феодосии Ислям Гирей стал крымским ханом. В качестве военного полководца он много раз встречался с Хмельницким в походах. Он очень уважал Богдана за мастерство и сообразительность в военном деле. Когда Хмельницкий переступил порог ханской приемной, Ислям Гирей приветливо встретил его. Гетман говорил с ним по-крымско-татарски и по-турецки.

- До настоящего времени мы были вашими врагами, но эта вражда была вынужденной, вызваной тиранией со стороны поляков, – произнес Богдан. – Запорожские казаки воевали с вами по принуждению. Мы с вашим народом всегда были дружны. Таковыми и останемся. Единственное наше желание сегодня – избавиться от насилия шляхты. Мы докажем вам свою преданность и вечное сотрудничество. Поляки – как наши, так и ваши враги. Они, почтенный хан, с презрением относятся к вашей могучей армии, к вашему прекрасному народу, отказываются платить налоги. Кроме того, они принуждают нас вести войну против вас, мусульман. Но, будьте уверены, многоуважаемый хан, мы делаем честное дело. Мы сообщаем вам их намерения и считаем, что нам вместе необходимо начать войну против этих клеветников и настоящих преступников.

Прервав свою речь, гетман вручил хану письмо короля Польши. Прочитав письмо, Ислам Гирей передал его Тугай-бею.

Хан подробно, в деталях, расспросил Хмельницкого, пытаясь выяснить для себя истинные мотивы его просьбы. На этом первая встреча закончилась. Чувствовалась, что хан нуждается в общении с мурзами.

После полудня состоялось второе совещание в присутствии представителей военного штаба Крымского ханства.

«Казаки просят нашей помощи для войны против поляков, – объяснил Ислям Гирей. – Но, не исключена вероятность, что король Польши послал Хмельницкого, с целью посеять смуту в народе. Мы не можем позволить этого. Необходимо выяснить правду.

Накануне татарское командование осталось довольно распределением подарков гетмана. В перерыве между совещаниями они решили осторожно переговорить с Богданом по поводу сомнений хана. Сами мурзы в былых схватках не раз сталкивались с казаками. И то, что сегодня они явились просить помощи у татар, вызывало недоумение. Разговор крымского командования прошел на полутонах. И это обеспокоило Хмельницкого. С ними и мурзы…

Непохоже было, что дело решиться положительно. Необходимо было встретиться с самим ханом. Казаки пришли в Бахчисарай с искренними намерениями, а не с камнем за пазухой. В этом отношении не должно быть сомнений. Во время третьего совещания, чтобы доказать хану, что он и его товарищи пришли к крымским татарам с честными намерениями, Богдан предложил поклясться. Хан потребовал традиционно поклясться именем Аллаха над саблей. Хмельницкий вытащил саблю из ножен, прикрепленных к поясу, и, держа обеими руками за рукоятку и острие сабли, трижды поцеловал ее посередине. Затем, приложив саблю к плечу, поклялся на украинском языке и трижды поцеловал Коран. Только после этого хан согласился заключить с казаками союз.

В целях военной помощи Хмельницкому, Ислям Гирей приказал главному визирю, Сефер Газы, послать под командованием Тугай-бея, одного из авторитетнейших мурз оппозиционного феодального сословия, десятитысячную конницу. Тем самым хан присоединился к выступлению казаков против Польши, вызвав недовольство со стороны Стамбула. Все это можно было свалить на непослушание вассалов. Хан не желал до определенного времени портить отношения с Польшей.

На следующий день тайный связной послал коронованному гетману Потоцкому и князю Вишневскому письмо, в котором выражал надежду на сохранение дружбы между ними.

На последней встрече, когда был подписан официальный договор с ханом и Генеральным штабом, Хмельницкий обратился к Ислям Гирею с просьбой разрешить им вернуться в Чигирин. Шепот между мурзами, длившийся довольно долго, сразу прекратился. Со своего места поднялся сын Эбу-Талиба Тугай-бей. Он подошел к хану, приложив правую руку к сердцу, поклонился и, выпрямившись, ожидал разрешения говорить.

- Окажите честь мурза! – произнес хан. – Я слушаю Вас!

- Многоуважаемый хан! Меня назначили командиром армии для помощи казакам. Благодарю Вас за такое доверие! Для выполнения Вашего приказа буду стараться, пока хватит сил и таланта! Но пока не освободят моего сына, Эбу Талиба, из казацкого плена и не передадут в мои руки, я не дам приказа армии седлать лошадей. Если мое требование несправедливо, многоуважаемый хан, прошу извинить меня, я готов понести наказание!

Глаза Ислям Гирея помутнели от гнева. Слова Тугай-бея были для него неожиданностью.

- Господин Хмельницкий, действительно ли сын моего полководца у вас в плену? Вы учитывали это, отправляясь ко мне за помощью?

- Во имя Аллаха, великий хан, об этом я ничего не знаю! – гетман в волнении повернулся в сторону командира Вишняка:

- Это правда? Сын Тугай-бея в запорожском плену?

Вишняк в недоумении пожал плечами: «Не знаю».

Хмельницкий обратился к Даниле Нечаю. Тот стал что-то вспоминать.

- Говорили, что сын какого-то крымского полководца попал в плен к запорожцам. Слышал, что его ночью из палатки увезли в Польшу реестровые (запорожские казаки, по специальному разрешению короля проживавшие в Польше) казаки. Говорили, что пленник ранен.

- Где сейчас находится мой сын Абу Талиб? – заволновался Тугай-бей.

- Прошу прощения, этого не могу сказать, – ответил Данила Нечай. – Необходимо дать приказ военной разведке – разыскать!

- Ходили слухи – во время перехода вброд реки Турла сын скончался. На войне все бывает: гибнут, воскресают, – сказал Тугай-бей. – Два года я был в печали. Но недавно мне донесли, что Эбу-Талиб жив и находится в плену у казаков.

- Это – зверство реестровых казаков. Наши, нереестровые казаки, крымских татар не станут держать в плену. Вернусь в Чигирин – приму решительные меры, чтобы отыскали Эбу-Талиба, – произнес Богдан, – если жив, обязательно разыщем его, и я сам приведу его к вам, уважаемый Тугай-бей!

- Я не знал, что ваш сын в плену, когда говорили, что он погиб, был очень огорчен, – сказал Ислям Гирей. – Вы, уважаемый гетман, должны понимать, что дело Эбу-Талиба может помешать нашему союзу. Дело серьезное. Ваше требование я выполню! – обратился он к полководцу.

- Вы правы, многоуважемый хан! Но я настаиваю, чтобы в течение месяца, пока не найдут моего сына, удержать в заложниках командования Хансарая сына Хмельницкого – Тимофея!

- К сожалению, уважаемый Тугай-бей, ваше требование в союзнический договор не вошло! – с возмущением произнес Богдан. – Тимоше всего семнадцать лет. Он – еще ребенок. Оставлять его в заложниках – преступление.

- В таком случае ребенок не имеет права участвовать в совещании военных послов при хане. Однако, он здесь считает себя великим полководцем! Участвуя официально, наравне с нами, в союзническом совещании, он будет в дальнейшем ответственен за каждый свой шаг. К тому же Эбу-Талиб не намного старше Тимофея. Казаки похитили девятнадцатилетнего командира взвода.

Хмельницкий занервничал. Забыл, где и перед кем находится, повысил голос, стал выражать свое недовольство.

Однако Ислям Гирей был немногословен и споры умел разрешать быстро.

- Тимошу оставить в Хансарае, – решительно произнес он. – Когда привезете Эбу-Талиба, тогда и заберете сына! Будьте уверены, в Бахчисарае с ним ничего не случиться! Он будет здоров и наслаждаться жизнью!

Понимая, что судьба сына находится сейчас в руках хана, Богдан вынужден был подчиниться его приказу. Но подчиниться было очень непросто. Его беспокоила мысль о том, что оставляя Тимошу в Хансарае, он открывал татарам свободный путь в Украину, а это вызовет вывоз в Стамбул здоровых мужчин и красивых девушек. Нелегко сознательно оставлять в заложниках родного сына. Положение было трагическое, но другого выхода нет. Сын сразу понял отца и безропотно согласился. На прощание Богдан дал ему наставления: «Находясь здесь, в басурманской стране, ни один день не проводи попусту. Будь внимателен, изучай восточные обычаи, заводи дружбу среди населения с умными людьми, учи крымско-татарский язык». Дал указания гетман и казакам, которые должны были остаться с Тимошей: « Будьте внимательны к сыну, не выпускайте его из виду. Следите за важными событиями, происходящими в Хансарае, собирайте секретные сведения в интересах Запорожья».

Накануне возвращения в Чигирин Хмельницкий привел Тимофея к хану. Тот предложил Тимоше и двум остававшимся с ним казакам расположиться в доме караима Абрахима Ефета, где располагалось посольство запорожских казаков. Человек хана, главный чауш, Мехмед Керим, предупредил караима: «Твой гость – сын гетмана Хмельницкого. Будь осторожен в обхождении с ним! Все, что – в голове, не раскрывай!»

Перед отбытием от имени хана гетману были преподнесены подарки: черкезский панцирь, сумка для стрел, лук и разные стрелы, розовый кафтан, вышитый кунтош, из французского сукна, сабля с золотым узором.

Во время составления и подписания военного договора с ханом, Хмельницкий показал себя мудрым военным специалистом. Польской дипломатии был нанесен существенный удар. Союз, заключенный между Крымским ханом и Хмельницким, Турцию, сторонницу Речи Посполитой, заставлял задуматься прежде, чем вступать в войну. Однако, было понятно, что самое тяжелое испытание в войне за освобождение украинского народа от гнета шляхты выпадало на долю татарских воинских частей. Само выступление Крымской армии на стороне восставших породит ужас для шляхты.

18 апреля, в полдень, Хмельницкий со своим советником, а Тугай-бей с десятитысячной армией приближался к Бузавлыку, одному из небольших островков, разбросанных в низовьях Озу-Сув. Запорожские казаки, сбежавшие сюда от жестокостей панов и нападений крымских татар, построили укрепления – деревянные стены, жили в хибарах и чувствовали себя вольными казаками. Место это и было названо «Сечью». Она считалась в Запорожье центром восстания бедных крестьян против насильственных порядков короля Польши.

Тугай-бей со своей армией остался в лесу. Гетман с советниками и четырьмя татарскими офицерами отправился в Чигирин, ему не терпелось сообщить атаману приятное известие. На родную казацкую землю он вступил перед заходом солнца. Тут и встретил его атаман села Федор Лютый с друзьями. Богдан сообщил о заключении договора и о том, что во исполнение его в Бузавлыке расположилась десятитысячная татарская конница Тугай-бея. На следующий день Лютый приказал провести собрание. Поутру в селах Запорожья раздались выстрелы, в церквах зазвучали колокола. В Чигирине, родном селе Богдана, собралось народное собрание. Подписанный Хмельницким союзный договор устроил не всех, были и недовольные: « Надо ли было звать на помощь этих диких татар? Что мы сами не справились бы с поляками?» Богдан ответил им, и тогда все примолкли.

В Речь Посполитую тоже вскоре донеслись зловещие новости. Коронованный гетман Николай Потоцкий писал 21 марта 1648 года в письме королю Польши: « Я прибыл на Украину с вашими королевскими воинскими частями. Я сделал это, не задумываясь. На это я пошел из преданности к королю и Родине.

На первый взгляд, расправа над пятьюстами повстанцами – не очень трудное дело. С другой стороны, учитывая их упорство и то, что они сумели объединить всех казаков Украины, можно понять мои трудности. Этот человек не покорился, он не понимает и доброго отношения. Я много раз предлагал ему оставить Запорожье. Обещал прощения его преступлениям. На него ничего не действует. Он арестовал моих послов. Наконец, я послал к пану Хмельницкому, который превосходно знаком со всеми обычаями казаков, Вашего ротмистра, который гарантировал его безопасность. Но и эта моя доброжелательность не подействовала на него. Он вернул моих послов с требованием вывести королевские войска за пределы Украины со словами: «Выведите панов вместе с сопровождающими их полками и отмените все приказы о казаках».

Мощные части расположились между Черкасском и Корсунью. Потоцкий поставил свою палатку в Черкасске. Гетман Калиновский расположил свой штаб в Корсуне. Оба они взяли на себя командование воинскими частями. В числе польского командования – шляхтичем Адам Синявский и казакский комиссар в Польше – Яцек Шемберг, а также – старый Николай Потоцкий вместе с сыном Стефаном Потоцким.

Однажды из польского военного штаба поступило сообщение: « Хмельницкий вышел из Запорожья со своим войском. Идет в сторону Черкасска». Потоцкий забеспокоился:

- Что делать? Как остановить Богдана?

- Необходимо идти в бой против восставших запорожских крестьян всем военным составом, – высказался гетман Калиновский.

Сторонники Потоцкого возражали, считая, что посылать против бесчестных людей такое большое количество воинов – оскорбление для Польши. В итоге пришли к решению – создать под командованием младшего Потоцкого один отряд, прикрепив к Стефану опытного ротмистра Яцека Шемберга, и отправить против Хмельницкого. Отряд состоял из двух частей: одна – шесть тысяч воинов – будет действовать на суше, другая – две тысячи наемников из других стран и четыре тысячи реестровых казаков – на маленьких кораблях поплывет вниз по реке Турла. Командовать казаками будут: главные есаулы – Иван Барабаш и Ильяш Караимович. Среди них был и друг Хмельницкого – полковник Кричевский. Он родился на Украине, в небольшой семье, исповедовавшей греческую веру. К польским магнатам у него не лежало сердце, но и они старого полковника не очень жаловали. Два отряда должны были встретиться недалеко от крепости Кодак, воссоединиться и вместе выступить против запорожцев…

* * *

– В добрый путь! Пусть в истории останется и твое славное имя, – сказал Николай Потоцкий сыну. Потом обратился к воинам: «Через леса и степи дойдите до Сечи, сравняйте ее с землей, схватите руководителя восстания и приведите сюда для справедливого наказания».

Воинские части Стефана направились в сторону Черной шляхты.

На белом породистом скакуне, впереди частей запорожских казаков Хмельницкий двинулся из Бузавлыка в сторону севера. По пути гетман много думал и решил дать возможность воинам Стефана соединиться у крепости Кодак, а там разделить их на части и разбить основные силы коронованного гетмана.

Добравшись до Сары-Сув, казаки расположились на левом берегу реки, где она, разветвляясь, образовала форму полуострова. Ночью воины Хмельницкого построили в тени деревьев четырехугольное укрепление. Ранним утром появилась армия Тугай-бея и начала строить палаточный городок.

Перед тем, как вступить в бой Тугай-бей собрал всех командиров отделений и сказал: «

– Исполнение приказа Ислям Гирея начнем здесь, в Сары-сув. Мы уже схватывались с итальянцами, греками, русскими. Схватки эти были по приказу султана, вместе с турецкими воинами. Сейчас другое дело. Будем помогать соседям-запорожцам. Мои отважные, преданные друзья! Воины! Заострите сабли! Я, стараниями всегда верных мне офицеров, ни разу не проиграл в прошедших боях! Уверен, что в этих сражениях с поляками сабля крымского татарина не сломается. Не оставляйте никого в живых из отряда Стефана.

В сосновом лесу, далеко от берега Озы-Сув, появился конный отряд коронованного гетмана, Стефана Потоцкого. И сразу в палаточном городке крымских татар об этом известила национальная мелодия трубы.

Крымско-татарские воины мгновенно оседлали лошадей

До Сары-Сув глава шляхты добрался за восемь дней и ночей. Он считал, что спешить нет необходимости. Он был уверен в своих силах. Стефан Потоцкий – на быстроногом коне. Сверкает позолоченная ручка сабли. Вместо дождевика – на нем шкура льва. На шее – длинный шарф, развивающийся на ветру. На голове – золотой шлем. За командующим на откормленных холеных лошадях скачут уланы и драгуны, за ними – пешие войска.

При приближении к Сары-Сув командующий начал нервничать. Разговоры затихли, смех прекратился. Когда поляки добрались до Сары-Сув и увидели палатки казаков на левом берегу, совсем упали духом. Командиры провели тайное совещание и вернулись на правый берег реки. Шемберг приказал построить три укрепления в форме треугольника. Решили дождаться второго отряда, прибывающего на лодках по Турле.

Хмельницкого заинтересовал этот отряд. Он приказал установить на берегу дозор под командованием Ивана Ганджы.

Когда лодки приблизились к берегу, патруль обманом заставил реестровых казаков, сидящих в лодках, повернуть в сторону восставших. Реестровые казаки под командованием Кричевского присоединились к Хмельницкому. За ним пошли и другие. Через своего человека Ганджа послал весточку гетману.

У Хмельницкого же не было поводов для радости. 19 апреля штурм не дал ожидаемых результатов. На следующий день казаки перенесли пушки и боеприпасы ближе к палаткам, чтобы усилить эффект, но поляки отбили атаку. Следующие мелкие стычки, правда, оказались удачными для казаков.

Однако Хмельницкий созвал военный совет.

– Если к шляхте придет помощь, мы можем проиграть сражение, – сказал гетман с отчаянием взглянул на Тугай-бея. Что вы скажете, полководец?

– Считаю, что на войне надо воевать! – сказал Тугай-бей. – Запорожские братья бросились на поляков с лопатами и дубинками. На войне так нельзя. Это – драка. Казаки погибли ни за что. Для нас, конников, приказа не было. Почему? Хан направил меня сюда не для того, чтобы наблюдать.

– Всадникам не было приказа, потому что местность не позволяла, – сказал Богдан, – деревья, болото. Что может сделать конница? Поэтому я придержал конницу.

– На войне терпение – плохой советчик, – возразил Тугай-бей. – Вы прикажите – я выгоню поляков из леса.

Хмельницкий поднялся с места и задумчиво походил взад-вперед, потом сел на место, искоса взглянул на Кривоноса. Кривонос чуть заметно кивнул. Это означало: «Дай приказ, пусть идет в атаку!»

На этом совещание закончилось. Командиры разошлись. Осталисяь только Тугай-бей и гетман.

* * *

24 апреля у шатров послышались звуки лошадиных копыт. У главной юрты послышались громкие голоса, затем вошел патрульный казак.

– К пристани подошли груженные лодки реестровых казаков, – доложил он Хмельницкому, – Кричевский вместе с ними. Они согласны присоединиться к нам.

Слова казака обрадовали гетмана.

– Спасибо, брат! – воскликнул он, обняв казака. – Возвращайся обратно и скажи Гандже чтобы Кричевский послал их ко мне.

Следом за Кричевским и другие лодки причалили к берегу. Казаки вышли из лодок, стали разминать затекшие ноги. Многие кричали: «Черная Рада! Увидели проделки шляхты, Черная Рада!»

– Братья! – обратился к ним Ганджа, – я говорю с вами от имени гетмана Хмельницкого. Мы подняли мятеж во славу народа Украины. – В руках у Ганджы развивалось знамя. – У нас одна мать – Украина. Не будете же вы проливать кровь своих братьев? Присоединяйтесь к нам! Будем вместе бороться против шляхты!

Кричевский поддержал Ганджу. Возбужденные казаки отстранили от командования есаулов Барабаша и Ильяша Караимовича, избрав вместо них Джеджилли. Те начали сопротивляться, тогда казаки схватили их и повесили. С немецкими воинами расправились также. Затем Джеджилли разделил казаков на взводы и послал на помощь восставшим.

Комендант крепости Кодак Гродзинский в своем письме Николаю Потоцкому от 2 мая писал: «Сообщаю моему уважаемому пану печальную весть. Запорожские воины, прибывшие 24 апреля, подняли восстание в заливе «Каменный затон», перебили всех командиров. Два моих мушкетера, которых я послал на залив, вернулись израненные. Орилона Джеджилли казаки избрали своим есаулом. Мушкетеры сообщили также, что казаки, проведя ханскую армию по реке Озу-Сув, хотели убить комиссара и захватить Кодак.

Восставших реестровых казаков Хмельницкий встретил возле палатки на белом породистом скакуне. На белом флаге, развивающемся на ветру, большими буквами было написано: « христианству покой».

Полк остановился. Вперед вышел Джиджилли. Крупного телосложения, маленькие узкие глаза смотрят решительно. Он снял шапку и поклонился Хмельницкому.

– Клянемся тебе, гетман, что народу, священной церкви Украины будем служить верой и правдой.

Хмельницкий расправил плечи, окинул взглядом полк и громко произнес:

– Спасибо вам! Мы взяли в руки сабли не для личного блага, а для защиты своей жизни, жизней наших жен и детей. Поляки отняли у нас свободу. Мы не можем оставаться в неволи!

Крики потрясли степь.

– С этим будет покончено!. Нас родила одна мать – Украины! Будем воевать за нашу Украину и украинский народ!

Измена потрясла поляков. Сначала на сторону восставших перешла часть казаков из палаток Шемберга, затем польские драгуны украинского происхождения. Воссоединились с восставшими донские и запорожские казаки, проживающие на реке Туна.

Молодой Потоцкий и Шемберг вынуждены были подписать соглашение о перемирии. Для мирных переговоров поляки предложили Чарнецкого, а Хмельницкий – Максима Кривоноса и Сотника Крысу. Встреча проходила необычно. Пока Хмельницкий беседовал с Чарнецким, Кривонос и Крыса старались переманить на свою сторону оставшихся реестровых казаков. И добились своего.

Шемберг, прошедший много военных дорог, вынужден был отдать восставшим военное имущество, оружие, но при условии, что им позволят уйти в село Крылово.

На военном совещании Шемберг сказал:

– Если мы ограничимся только сдачей врагу оружия, мы выиграем время, а потом соединимся с воинскими частями».

Стефан Потоцкий был согласен, но Хмельницкий был против. Война продолжалась.

Когда на степь опустилась мгла, поляки бесшумно пробрались к дороге и прорыли восемь рядов глубоких ям, чтобы не прошли ни пешие, ни конные, ни телеги. Дорога, узкая, ведет по внутренней стороне высокого холма, который опускается в степь. Спускаться и подниматься с холма нелегко. В полукилометре от канав, поперек дороги оставили не запряженную старую телегу, тем самым отрезав переход. Ранним утром полк Стефана Потоцкого должен тайно покинуть шатры.

Татарский разведчик известил об этом Тугай-бея, а сам всю ночь наблюдал за происходящим на дороге. Тугай-бей объявил всем командирам быть готовым к бою на рассвете.

Рано утром поляки направились в сторону Чигирина. По приказу Тугай-бея татарские всадники оголили сабли и молниеносно бросились на

Вперед. Догнав поляков, окружили их в кольцо. Польский полк разделился, разделились и татары. Такой ожесточенной битвы мало Кир видел.

Татарские воины, с высоко поднятыми саблями, кинулись на польскую конницу. Бой продолжался до полудня. Более половины всадников Стефана были разбиты саблями воинов Тугай-бея. Поле боя покрылось трупами. Часть польской конницы скрылась в лесу. Стефан Потоцкий в первом же бою был тяжело ранен.

Во время боя от огня укрывшихся в лесу польских стрелков было ранено и убито много татарских конников. Кони остались без всадников. Не отходя от убитых седоков, били копытами землю. Польские пехотинцы бежали в сторону Чигирина. Татары окружили их. Мало кто спасся от их сабель. Польские командиры и те, кто еще мог передвигаться, пришли в село Мурзы Байраклы.

Тугай-бей завладел восемью пушками, другим орудием, десятью полковыми знаменами. Это была первая его победа в Сары-Сув. Он приказал отправить раненого Стефана Потоцкого и комиссара реестровых казаков Штемберга под строгой охраной на санитарной телеге в Запорожье. Но по дороге Стефан скончался. Бедный, несчастный пан Стефан. Безбожник. «Не успел посетить Сечь», – издевались казаки.

* * *

В это время коронованные воинские части, не ведая о трагической судьбе молодого Потоцкого, для его поддержки двигались на юг. Воинским частям трудно было сдвинуться с места, а теперь приходилось идти вперед. Люди были не приспособлены к войне. Они как бы обрались в путешествие. Каждого магната сопровождает семейство и груженные кладью телеги. И чего только там нет? Посуда для пиров, одежда, одеяла, подушки, ковры, продукты… Едут все слуги панов. Нет и мысли о войне. По дороге устраиваются пиры, хвалятся друг перед другом украшениями. «Война? С кем? С босоногими хохлами?» – У них настоящего вооружения. Они сами – мощь и гордость Речи Посполитой. «Армия Польши – одна из самых сильнейших в Европе

3 мая пройдя Чигирин, остановились в его окрестности, у подножия гор. До Сары-Сув осталось сто километров пути. Что делать дальше? От посланного вперед отряда нет известий. После переговоров на высшем уровне решили послать в Сары-Сув второй отряд, а пока вырыть ямы, разгрузить телеги. В это время пришло ужасное известие об уничтожении авангардной части. Его принес польский воин, спасшийся от гибели в сражении вблизи Сары-Сув .

Сердце старшего Потоцкого разбито. Он не владел собой – крушил все вокруг. Успокоившись, выпил вина, опьянел, стал ругать руководство страной.

* * *

Король Владислав был извещен о случившемся. Он высказал недовольство военными командирами и заявил о намерении лично пойти на Украину, чтобы заставить Богдана Хмельницкого склонить голову. Король приказал немедленно начать штурм.

Собрался военный совет. Николай Потоцкий сидел с хмурым выражением лица. Молчал. Совещание вели другие высокие паны. Коронованный гетман не мог прийти в себя после известия о гибели сына и после очередной пьянки. Жизнь утратила для него всякий смысл. В душе – только злоба, отвращение к этой земле, людям, которые живут на ней, ко всему живому. Проснувшись утром, сразу вспомнил о Сары-Сувских событиях и приказал: « Жечь! Уничтожать! Ничего не оставлять!» Стали гореть села вокруг. Земля покрылась черным пеплом. Потоцкий с отвращением смотрел и на панов. Он был готов по любому поводу возражать Калиновскому. Паны, роскошно разодетые, удивленно молчали. Они не способны были принимать серьезные решения. Война была не для них.

– Пан знает о моей печали, – сказал Потоцкий. – Стадо глупцов, воспользовавшись клеветникам, отняли у нас способность воевать. Сердце мое в печали, но пока не накажем проклятых холопов, пока не отомщу за смерть сына, не остановлюсь. Пусть даже против меня поднимутся все казацкие силы Запорожья. Воинов у меня достаточно. Я не в первый раз иду в бой против казаков. Многие, из присутствующих на военном совете, были за отступление, поближе к городам занять удобную позицию и, конечно же, не забывать о своих удобствах. Но промолчали. Один Калиновский высказался: «Впредь надо идти правильно и уничтожить врага».

По приказу Потоцкого войска, оставив палатки, взяли курс на Корсунь и Белую Церковь. 10 мая приблизились к Корсуни и заняли удобную позицию.

После победы крымских татар над врагами вблизи Сары-Сув Хмельницкий собрал соратников. Обстановка была накалена. Первая победа в великом деле. Но это – только начало, главные бои впереди. Совет был единого мнения. Кривонос, Богун, Нечай Кричевский, Вешняк и другие приняли предложение гетмана о необходимости срочно начать бой против Потоцкого.

После Совета Хмельницкий возвратился к палаткам. Надо было распределить добровольцев, приходивших со всех сел Украины, создать новые полки, назначить командующих, а затем, чтобы начать наступление, морально настроиться на врага, привыкшего к войне.

За столами сидели писари, готовые записывать приказы гетмана по первому его приказу. Среди них внимание привлекал человек с плутовским взглядом, черными усиками, расходившимися в стороны. Это был польский воин. В последнем бою он попал в плен татарам и был обменен Хмельницким на жеребца. Иван Выховский, старый приятель Хмельницкого. Он получил хорошее образование, служил у Петра Могилы, в конце 1630 года был управляющим делами в польском суде, затем занял солидное место управляющего, польского ротмистра гетмана Украины. Тогда и познакомился с Богданом. Как военный писарь Выховский был арестован, когда давал инструкции казакам просить у короля возвращения свободы, отнятой «ординацией».

Хмельницкий подошел к ожидавшему его Выховскому. Письмо гетмана к воинам писали вместе. Позже в чадрах собралось высшее командование. Совещание было посвящено новому штурму.

11 мая Хмельницкий со своими воинами из Сары-Сув отправился к коронованным гетманам. В этот день в ведение Хмельницкого из Чигирина, Крылова и других сел прибыло две тысячи добровольцев.

15 мая возле Корсуня появились полки восставших. Окружив расположившуюся на правом берегу вражескую стоянку, они раскинули лагерь южнее поляков, на берегу реки Рось. Вооружения было достаточно. Несмотря на вражду между Потоцким и Калиновским, было получено сообщение, что поляки твердо решили защищаться. На их счету 25 тысяч воинов и 40 пушек. В армии Тугай-бея – 10 тысяч воинов. Хмельницкий решил сам осмотреть позиции врага. Польская армия располагалась выше. Палатки с трех сторон окружены земляной насыпью. Это было сделано по приказу Калиновского. Поляки вырыли и глубокие окопы. С четвертой стороны палатки были защищены рекой Рось. У воина, сбежавшего с вражеской стороны, Хмельницкий узнал, что на насыпи установлены пушки, а палатки охраняются хорошо вооруженными сухопутными воинами и драгунами.

«Нелегко будет прогнать поляков, – сказал Кривоносу Хмельницкий. – Надо что-то придумать. Что-то неожиданное. Иначе прольется много крови».

Татары перешли реку Чанбук, приблизившись к полякам, остановились.

Во вторник татары и казаки, подойдя к польским палаткам со стороны степи, подняли дикий шум, пугая врага, открыли огонь. Спасаясь от огня татарских и казацких мушкетов, поляки попрятались в глубокие окопы. Татары, поднявшись на насыпи, оказались с поляками лицом к лицу, началась штыковая атака. Полякам удалось захватить в плен одного казака. Они отвели его к гетману. Гетман стал пытать его о количестве воюющих. Но пленный был хитер: «Армия Тугай-бея насчитывает 500 тысяч воинов, а скоро с 500 воинами подойдет и сам хан. Казакам же несть числа.

Поляки поверили. Их обуял страх. Они совсем пали духом. Они не столько боялись казаков, сколько боялись попасть к ним в плен и голодать там. Они бросились на дорогу, где стояли груженные продуктами телеги.

Николай Потоцкий, напуганный большим количеством воинов, не вступил в бой, отступил. Человек, который шел от Вишневского, сообщил, что его отряд из шести тысяч шляхтичей идет в сторону Потоцкого.

Когда 16 мая разведка доложила Богдану, что поляки отходят, он усмехнулся в широкие усы. За полчаса до полудня казаки продвинулись на полтора километра в лес у села Горохово. Но когда вошли в болотистый лес, телеги стали буксовать в густой глине. Татары помогли вытолкнуть их на сухое место и начали обстрел из пушек и мушкетов. Поляки атаковали с четырех сторон. Чадры казаков повалились в глину. Они не могли действовать из-за выкопанных ям и заваленных сваленными деревьями переходов.

Татары воспользовались окопами, вырытыми казакам, и сражались смело. Старый Потоцкий, видя поражение своей армии, собрав последние силы, пошел в атаку. Он приказал всадникам слезть с лошадей и стрелять из мушкетов. Но те не были научены правилам полевого боя. Они даже не успели выстроиться в военном порядке, как были истреблены казаками и татарами. По открывшейся «улице» казаки пошли в сторону чадер. Татары прорвались с другой стороны. Все смешалось. Этим воспользовались прибывшие с поляками дети и чиновники. Спрыгнув с лошадей воины, вручили узды им в руки. Те, запрыгнув на лошадей, ускакали. Только центр воюющих какое-то время оборонялся, потом и там стихло. Поляки разбежались во все стороны. Некоторые угодили по копыта лошадей, некоторые попали в плен. Князь Корецкий сбежал, выбравшись из окружения и оставив половину своего двухтысячного войска.

Татарам достался большой трофей. Польские гетманы и десятки магнатов были тотчас отправлены в Крым. Хмельницкий молча наблюдал за происходящим и думал о том, сколько крови украинского народа пролили поляки, сколько бед принесли. Вспомнил, как в 1637 году воевал возле села Кумейки, под командованием друга Павлюка, и как по приказу Потоцкого пленные были разрублены на куски. С 1638 года в Киеве на его глазах товарища Кизима и его сына посадили на кол, восставшему кушу отрезали голову, издевались над их женами. Потоцкий, унижая Хмельницкого, спросил его: «Холоп, чем ты заплатил за храбрость татарина?» Богдан ответил тогда: « Тобой заплачу».

Потоцкий ждал от Вишневского и других магнатов помощи, но, узнав, что возле Корсуня коронованные воинские части истреблены, не стал испытывать судьбу, взял свою семью и направился к границе Польши.

Хмельницкий знал, что этим война против шляхты не закончится. Чтобы победить, ее необходима сильная армия. Восстать против короля Владислава невозможно. Хмельницкий решил написать письмо королю и показать себя в выгодном свете. От татар много можно бед натерпеться. Даже сейчас они без разрешения Богдана грабят украинские села. Как их остановить? Кто союзник? Хмельницкий решил, что будущее Украины решит только союз с Россией.

18 мая на совете казаков Богдан объявил свое мнение. Собрание совета вошло в историю как «Корсуньская встреча».

Друзья Богдана – Вишняк, Джеджилли, Нечай, Богун, Пушкарь – сторонники расширения магнатства. Но не знают, как это сделать. Присоединение к России признают правильным. Мысль «Рады старшин» правительству Москвы донес Курский аристократ Никита Гринин. Он прожил в Украине, в основном, в Сечи полтора года. Восставшие казаки верят ему. Воевода Волховский в письме русскому царю писал: «На собрании, проходившем в присутствии Хмельницкого, было принято решение о присоединении народа украинского к народу России.

( Роман не завершен в связи со смертью автора).

 

Аят

Нет на земле ни одного живого существа (, обеспечение) пропитанием которого не взял бы на Себя Аллах…
- Худ, 6 -

Хадис

Не сообщить ли мне вам, что относится к колдовству? Это – клевета и распространение сплетен
- Муслим -