Крым Крымская библиотека История Таракташская трагедия - Читать
Таракташская трагедия - Читать
История
Автор: Ибраим Абдуллаев   


Таракташская трагедия

Ибраим АБДУЛЛАЕВ

I. Вехи истории: г.Судак и с. Таракташ

2 марта 1868 года в г. Кефе (Феодосия) были казнены через повешение уроженцы деревни Таракташ Сейдамет Эмир-Али оглу, Эмир-Усеин Абдураман оглу, Сеит-Ибраим Сеит-Амет оглу, обвиненные в убийстве и сожжении игумена Кизилташского монастыря Парфения.

Более 140 лет тому назад расследование причин его внезапного исчезновения 22 августа 1866 года велось лишь с учетом одной версии, предложенной губернатору и губернскому прокурору епископом Алексием, считавшим жителей деревни Таракташ виновными в гибели настоятеля Кизилташского монастыря. Обвинение было построено на показаниях лишь одного «очевидца» - 60-летнего Якуба Сале-Акай-оглу, свидетельства которого более схожи на оговор своих же односельчан. Военно-полевой суд, специально учрежденный по этому резонансному делу, не принял во внимание ни показаний части свидетелей, ни веских аргументов защиты подсудимых - адвоката Барановского и вынес смертный приговор.

Вынеся пытки, стоя на смертном одре у виселиц, Сейдамет, Сеит-Ибраим и Эмир-Усеин не признали себя виновными во вменяемом им преступлении. Трагедия таракташцев потрясла крымскотатарский народ. В ответ на гнусное обвинение, жестокую показательную казнь народ воспел своих сыновей в песне, а с возвращением из мест депортации установил памятник в родном селении.

Эхо тех событий отдается и по сей день, так как отдельные политиканы в Крыму стремятся играть на религиозных чувствах, на разжигании ненависти среди представителей разных национальностей. В этой связи сегодня с рассекречиванием архивных фондов и материалов Государственного архива в Автономной Республике Крым созданы предпосылки для выявления, сбора данных и всестороннего изучения историками, юристами, криминалистами письменных источников, свидетельствующих о таракташской трагедии.

Трагические события, произошедшие в 1866-1868 гг., неразрывно связаны с местечком Судак, в окрестностях которого находились как крымскотатарское селение Таракташ, так и Кизилташский монастырь.

Горный Крым, южнобережье и, в частности, окрестности Судака издревле населяли упоминаемые легендарным «отцом истории» Геродотом племена тавров, поселения которых обнаружены археологами на г. Караул-Оба, в Копсельском урочище, Новом Свете. Первое упоминание о Судаке, сохранившееся в средневековых исторических преданиях, относится к 212 г. н. э. Аланы, привлеченные благодатным климатом, удобством бухты, основывают здесь поселение. Одновременно с Судаком поселение, вероятно, возникает и на территории нынешнего Таракташа, о чем свидетельствует святилище аланов, исследованное археологами.

Клад медных римских и боспорских монет, датируемых III-IV вв., найденных в Кучюк-Таракташе в 1908 г., а также второй денежно-вещевой клад середины V в., найденный в 2000 г. в средневековом укреплении на горе Таракташ, свидетельствуют, что в период «великого переселения народов» ближайшая к Судаку округа отнюдь не пустовала.

Во второй половине VI в. Судак завоевывают византийцы и затем отстраивают городские укрепления, а с начала VIII в. на территории полуострова распространяется власть Хазарского каганата. Судак претворяется в военно-политический, административный центр полуострова, так как здесь размещается ставка тудунов-наместников хазарских каганов.

VIII-IX вв. период расцвета Судака, известного на Черном море торгового порта и города с обширной сельской округой и селениями в Козской долине, у г. Алчак, два - в Новом Свете и на месте нынешнего Таракташа.

На протяжении двух столетий (VIII-IX вв.) Судак являлся одним из центров контактной зоны степной, кочевой и средиземноморско-византийской культур. Так, к примеру, в VIII веке ставка тудунов становится и центром Судакской епархии (церковного округа), находившейся под юрисдикцией константинопольских патриархов. Хазары не преследовали и не противодействовали служителям и приверженцам христианского вероучения, получившего широкое распространение в X веке среди горцев и южнобережцев Крыма.

В конце XI века Судак входит в состав владений кыпчакских (половецких) ханов, а в XII-XIII вв. является одним из центров трансконтинентальной международной торговли, к которому прибывают купцы, путешественники, послы из Египта, Малой Азии, Западной Европы, Центральной Азии.

Город Султатийа (Судак) упоминает в своем сочинении известный арабский географ и путешественник XII века ал-Идриси.

В середине XIII века арабский историк ал-Асир сообщал о Судаке: «Это город кыпчаков, из которого они получают свои товары, и к нему пристают корабли с одеждами, последние продаются, а на них покупают девушек и невольников, буртасские меха, бобры и другие предметы, находящиеся в земле их».

При этом необходимо особо указать на стратегически важное местоположение селения Таракташ, находящегося чуть севернее, в самой непосредственной близости к городу и порту Судаку, перекрывавшему в теснине гор Бакаташ и Таракташ проход в Судакскую долину. Фактически через Таракташ пролегал конечный отрезок сухопутной торговой магистрали, шедшей из Северного Причерноморья.

Но Судаку угрожала опасность не только с суши, но и с моря. Так, в 1222 г. морской десант войск сельджуков захватил город, но ненадолго.

27 января 1223 г. Судаком овладели тумены Джебе и Субудая, совершивших по приказу Чингизхана беспримерную по тем временам военную разведывательную операцию на Кавказе, Северном Причерноморье, в Крыму.

Пятнадцать лет спустя, в ходе уже большой войны в Восточной Европе, войска Монгольской империи овладевают полуостровом, а 26 декабря 1239 года и Судаком. Крым входит в состав государства Джучидов (Золотая Орда), в результате административно-территориального раздела 1243 г. был выделен в один из улусов страны. Социально-политическая, экономическая и этническая ситуация, сложившаяся на полуострове в середине XIII века, описана Вильгельмом де Рубруком в 1253-1255 гг. возглавлявшим посольство французского короля Людовика IX к императору монголов Мункэ: «между Керсоной и Солдаией существует сорок замков, почти каждый из них имел особый язык, среди них было много готов, язык которых немецкий… Кассария (Газария - так в средневековье называли полуостров. - И. А.) имеет город, именуемый Солдаия, который обращен к Синоплю наискось и туда пристают все купцы, как едущие из Турции и желающие направиться в северные страны, так и едущие обратно из России и северных стран и желающие переправиться в Турцию. Они провозят горностаев, белок и другие драгоценные меха, другие привозят ткани из хлопчатой бумаги, бумазею (gambasio), шелковые материи и душистые коренья…»

Рубрук также сообщает, что посольство прибыло в Судак 21 мая 1253 года, но по причине отсутствия не встретились с правителями города и области, так как «начальники отправились зимою к Батыю с данью и еще не вернулись…»

Из сообщений дипломата следует, что регион горного Крыма и южнобережья в XI-XIII вв. переживает период феодальной раздробленности (сорок замков). Несмотря на многочисленные исторические катаклизмы, войны, возникновение новых государств, древние народы (готы, аланы, урумы, кыпчаки) продолжали населять полуостров.

Рубрук, указывая на этническую пестроту и разнообразие населения, повествует о сорока замках между Херсонесом и Судаком, и «почти каждый из них имел особый язык».

Вероятнее всего, южнобережье и горный Крым минимально либо вовсе не были затронуты монгольским завоеванием. Древнее население, ранее (конец XI - первая треть XIII вв.), платившее дань кыпчакским ханам, в середине XIII века уплачивало налоги новым повелителям Улуса Джучи (Золотой Орды) - чингизидам. Судя по сообщению дипломата, город Судак являлся одним из главных опорных пунктов улуса, в который свозилась дань, собираемая с горцев и южнобережцев, затем доставлялась «начальниками» в столицу государства город Сарай-Бату на р. Итиль (Волге).

В последующие десятилетия в связи с изменившейся внешнеполитической обстановкой в регионе значение Крымского улуса и г. Судака резко возрастает.

В начале 60-х гг. XIII в. правитель Джучиева улуса Берке-хан заключил союз с султаном Египта Бейбарсом. Оживленные торговые и дипломатические отношения осуществлялись через Черное море и Константинополь. Посольства египетского султана прибывали в Судак и далее следовали в столицу Джучиева улуса. В качестве подарков ханам через Судак направлялись редкие африканские животные и птицы, драгоценности, предметы вооружения, одежды, ткани.

С целью укрепления торгово-экономических, военных, дипломатических отношений правители Джучиева улуса и Египта осуществляли совместно согласованную внешнюю политику. В результате в 1265 году войска Джучиева улуса, вторгшись на Балканский полуостров, вызволили из византийского заточения бывшего сельджукского султана Изз ад-дина Кай-Кавуса II (ум. 1278 г.). На состоявшейся встрече Берке-хан пожаловал знатному гостю города Солхат и Судак в Крыму и заверил, что в случае благоприятной внешнеполитической обстановки окажет содействие в возвращении на престол сельджуков Рума. Вместе с Изз ад-дином Кай-Кавусом II на полуостров прибыло большое количество сторонников бывшего султана (точка зрения части таракташцев, считающих себя потомками не только коренных жителей Крыма, но и турок-сельджуков находит свое подтверждение в письменных источниках).

Однако амбициозным планам не суждено было сбыться вследствие смерти в 1266 году Берке-хана, а в 1278 г. и самого Изз ад-дина Кай-Кавуса II.

В 1280 г. его сын Гияс ад-дин Масуд II с семьей и ближайшим окружением вернулся в Малую Азию, а в Крымском улусе окончательно утверждается правнук Чингизхана Оренг-Тимур, сын Тука-Тимура, о чем свидетельствует сообщение историка XVII века хивинского хана Абу-л-Гази Бахадур-хана: «По смерти Берке-хана сделался ханом Менгу-Тимур-хан и занялся управлением народа в своем уделе; в отношении родственников своих как старших, так и младших в роде, он действовал согласно распоряжениям Бату-хана, а поэтому… области Кафу и Крым отдал Уран-Тимуру. Уран-Тимур был сыном Тукай-Тимура».

Вышеперечисленное сообщение Абу-л-Гази Бахадур хана свидетельствует, что Судак к концу XIII века начинает терять свое значение и постепенно передает пальму первенства иным нарождающимся торгово-экономическим политическим центрам: столице улуса городу Крым и Кафе - торговой фактории генуэзцев, возникшей в 60-х гг. XIII века.

Венецианцам, основавшим торговую факторию и в Судаке, еще во второй половине XII века, в борьбе с более успешными конкурентами приходится постоянно отражать притязания соперников-генуэзцев.

Но в междоусобной войне, вспыхнувшей в 1298-1300 гг. между могущественным эмиром Ногаем и ханом Джучиева улуса Тохтой, весь полуостров подвергнется разгрому. Не избегнут репрессий ни генуэзцы, ни венецианцы, ни население Крыма в отместку за убийство Актаджи, внука эмира. Судак, как и многие города, будет захвачен и разграблен. В 1300 г. эмир Ногай потерпит поражение и будет убит на поле боя. В результате междоусобной войны экономике и торговле Крымского улуса был нанесен огромный ущерб, но необходимо признать, что это был лишь кратковременный набег, и закрепиться в Крыму эмиру Ногаю не удалось.

Полуостров почти на столетие, вплоть до вторжения войск эмира Тимура в1395 г., будет огражден от подобного разрушительного по своим масштабам вторжения, вновь отстроятся города и селения, постоялые дворы на караванных путях. Но в начале XIV века произойдет событие, которое на несколько веков предопределит ход истории в Северном Причерноморье и Крыму. Узбек-хан (1312-1342 гг.), взойдя на престол после смерти хана Тохты, объявит ислам государственной религией Джучиева улуса. Средневековый арабский историк и географ ал-Калкашанди отметил в своем труде: «Явился Узбек-хан, который чрезвычайно искренне исповедовал ислам, открыто высказывал приверженность к (новой) религии и привязанность к закону мусульманскому…» (11)

Решительную и жесткую политику исламизации, проводимую Узбек-ханом в отношении к кочевой знати, чингизидов, придерживавшихся древних религиозных традиций, описал средневековый арабский историк ан-Нувейри: «Он, воцарившись, предоставил им выбрать или вступление в мусульманскую религию, или войну, что они отказались (от принятия ислама) и вступили в бой, что он напал на них, обратил их в бегство и уничтожил их посредством избиения и пленения».

После провозглашения ислама государственной религией Джучиева улуса, в первые же десятилетия, в ходе утверждения господствующего положения мусульманского вероучения в Крыму, также применялись к приверженцам иных религиозных вероучений методы силового или военного воздействия. Город и порт Судак с его сельской округой и селениями находился во владениях улусбеков Крыма и вместе с тем являлся центром Сугдо-Фулльской митрополии под юрисдикцией константинопольских патриархов. Это и послужило поводом для неоднократных нападений на город и крепость в 1322, 1323, 1327, 1338 годах.

Знаменитый средневековый арабский путешественник Ибн-Баттута, в 1334 году посетивший Судак, отметил: «это один из городов Кипчакской степи на берегу моря. Гавань его - одна из самых больших и самых лучших гаваней. Вокруг него сады и воды, населяют его тюрки и под их покровительством несколько византийцев, которые занимаются ремеслами. Большая часть домов его деревянные. Город этот (прежде) был велик, но большая часть его была разрушена по причине раздора, который произошел между византийцами и тюрками, и в котором победа досталась византийцам. Тогда тюркам помогли их сообщники, (которые) перебили византийцев и выгнали большую часть их. Часть же их остается (там) под покровительством (тюрков) до сего времени».

Тем не менее, подобные «эксцессы» носили временный характер и относились к начальному этапу становления новой религиозной доктрины государства (так, к примеру, Сугдо-Фулльская митрополия с центром в Судаке просуществовала вплоть до 1484 года, то есть еще полтора столетия).

Утверждение исламского вероучения в Крыму среди тюркского населения, тем более в среде горцев и южнобережцев, не носило репрессивного, насильственного характера и длилось несколько столетий (XIV-XVIII вв.).

В 1365 году генуэзцы воспользовались междоусобицами в улусе Джучи и ослаблением Крымского улуса захватили Судак и округу, но войска эмира Мамая отвоевали важный порт. После поражений эмира Мамая в 1380 г. и 1381 годах и его гибели, возобновились переговоры о передаче генуэзцам побережья от Судака до Балаклавы.

В 1387 году Тохтамыш-хан утвердил договор. В результате генуэзцы овладели, в частности, Судаком и сельской округой из восемнадцати селений, в числе которых упоминается Таракташ (Taratahii).

Господство генуэзцев на протяжении почти столетия (до 1475 г.) не привело к смене этнического состава населения в горном Крыму и южнобережье, о чем свидетельствует венецианский купец и дипломат Иосафат Барбаро, в 1436-1452 годах проживавший в Тане и не раз приезжавший в Крым: «Далее за Каффой, по изгибу берега на Великом (Черном. - И. А.) море находится Готия, за ней Алания… Готы говорят по-немецки… Я думаю, что, благодаря соседству готов с аланами, произошло название готаланы. Таким образом, ввиду смешения одного племени с другим они и называют себя готаланами. И те, и другие следуют обрядам греческой (православной - И. А.) церкви…».

В XV веке Крым являлся поликонфессиональным регионом - наглядным примером веротерпимости: караимы исповедовали караимизм, крымчаки - иудаизм, урумы и готаланы (таты) - православие, крымские татары - ислам, генуэзцы - католицизм.

До 1475 года на территории полуострова сосуществовали Крымское ханство, Мангупское княжество в юго-западном Крыму, генуэзцы владели побережьем от Кафы до Балаклавы.

В 1475 г. османы, переправив морем войска в Крым, завоевывают владения генуэзцев и Мангупское княжество. В новых владениях османы создают Кефинский санджак, проводят административно-территориальное деление региона на судебные округа - кадылыки с центрами в Кефе, Судаке, Мангупе, Керчи.

В Судакском кадылыке насчитывалось двадцать деревень, но в их числе селение Таракташ не указывается, так как после разграничения территории бывшей Судакской округи селения Таракташ, Суук-Су, Эльбузлы, Отуз вошли в состав Крымского ханства.

В годы правления султана Сулеймана Кануни (Законодателя) на всей территории Османской империи проводятся переписи населения, в том числе в 1520 и 1542 годах в крымских владениях.

Так, к примеру, в 1520 г. в Судаке в одном мусульманском квартале проживало 128 жителей, в пятнадцати кварталах урумов - 1555 жителей, в одном квартале армян - 135 жителей, в квартале иудеев - 10 жителей. В 20 селениях округи проживали 169 мусульман и 4123 татов и урумов.

Судя по переписи 1520 года, лишь три процента судакцев исповедовало ислам, а в селениях Улу-Узень, Кучюк-Узень, Капсихор, Ускют, Козлу, Копсут, Токлук, Айиорин, Арпад население, исповедующее ислам, не указано.

В 1578 г., в течение нескольких месяцев, в Крыму находился посол польского короля Стефана Батория Мартин Броневский, посетивший также Судак. Дипломат обратил внимание на прекрасные сады и виноградники, упоминает о множестве церквей в крепости, трех католических храмах, о распрях местной знати, об осаде Судака османами. М. Броневский - последний, кто встречался с Судакским митрополитом, так как в более поздних источниках Судакская метрополия не упоминается. Этот факт свидетельствует о кризисе христианского вероучения в Крыму в XVII-XVIII вв. В период позднего средневековья в среде урумов, готалан-татов, населявших селения Судакской округи, происходит интенсивный процесс культурной ассимиляции - смены языка и религиозной принадлежности. Веротерпимость - древняя характерная крымская традиция, присущая как мусульманам, так и христианам, также стимулировала процессы сближения этнических массивов, многочисленные межэтнические браки.

В описании, составленном в 1634 году доминиканцем Эмиддио Дортелли д,Асколи, прожившим в Крыму более десяти лет, указывается о постепенной смене урумами и татами конфессиональной принадлежности: «Итак, Татария подвластна татарину и турку, которому принадлежит Каффа и почти все побережье до Юзлеве (Кезлев - И. А.), достояние хана, то есть бывшие генуэзские владения. Ими управляет паша, пребывающий в Каффе… в управлении паши состоят более или менее крупные селения, и все его подвластные греки, по большей части вероотступники, по собственному беспутству…». Посетив Судак, Э. Д. д,Асколи отметил: «Судак… стоит на морском берегу, где, как уверяют, были другие деревни и одна церковь, в настоящее время видны уцелевшие стены многих. Окрест города обильно производятся превкусные и крепкие вина, а также произрастают прекрасные и нежные плоды, как то: яблоки, груши, айва, черешни, вишни, сливы, мушмула и др. подобные, хорошо выдерживающие холод, хотя в этой местности, обращенной к югу и защищенной с севера горами, он бывает очень умеренный. Одним словом, это самое прелестное место Татарии…»

В 1666-1667 гг. Крым посетил и составил его описание известный турецкий путешественник Эвлия Челеби, в котором, в частности, указывал: «О наречии, присутствующем в выражениях народа татов-муртатов.

Так как область Татского иля находится в кыбловой стороне Крымского острова, на краю мыса, там есть своего рода трудные слова. Это не греческий, не чагатайский и не лазский язык. Когда они говорят между собой, человек удивляется» (муртат (араб.) означает вероотступник, ренегат - И. А.).

Сады и виноградники, окружавшие Судак, привели Э. Челеби в восторг: «На Крымском острове нет других таких садов, как эти сады Судака. Хотя есть известные сады около крепости Мангуп, в долинах Качи и Бельбека. Но их нельзя сравнить и уподобить садам Судака. Потому что земля этих садов Судака драгоценна, приносит радость, здесь приятные воздух и вода, широкие земли, здесь бьют источники живой воды… В областях этого Татского иля вода и воздух приморские. Здесь растут разнообразные сочные плоды - инжир, виноград, гранат, маслина, лимон и померанец… Мы осмотрели Татский иль, побывали во многих благоустроенных селениях…»

В 1706 г. в Крыму находился католический миссионер француз О. Дюбан, описавший положение крымских христиан - татов и урумов: «Священники и народ, и те и другие испорченные и безнравственные, пребывали в глубоком и грубом невежестве. Дух корыстолюбия, суеверие и распущенность нравов господствовали всюду, куда бы я ни обращался, везде я находил только равнодушие и холодность к делам спасения…»

Гораздо позднее известный исследователь крымских древностей Бертье-Делагард также пришел к выводу о культурной ассимиляции крымских христиан (татов - горцев и южнобережцев Крыма): «Остатки христианского населения в Крыму по времени его перехода в степи Приазовья были сплошь отатарены, за малым исключением, потеряв даже родной язык. Проявления его художественной культуры, весьма жалкой, были почти исключительно татарские, решительно во всем: жилища, одежда, утварь, посуда, украшения и прочее, иногда в виде особой редкости, можно встретить кое-где запрятанный крестик или несколько греческих и армянских букв».

Полуторатысячелетняя история крымского христианства была прервана завоеванием полуострова войсками Российской империи в 1771 г. Из более чем 31 тысячи выселенных в Приазовье в 1778 году крымских христиан 18300 человек являлись татами и урумами, потомками древнего коренного населения Крыма, сохранивших верность христианскому вероучению. Известен перечень селений, численность переселенцев, в том числе из Судакского кадылыка: Коз - 74 чел., Куру-Узень - 103 чел., Кучюк-Узень - 126 чел., Демирджи - 190 чел., Улу-Узень - 124 чел., Шелен - 51 чел., Капсихор - 97 чел. Всего из семи селений Судакского кадылыка покинули родину 745 татов и урумов.

Другая часть татов и урумов (прим. 27 тыс. чел.) отказалась покидать родину предков и, приняв исламское вероучение, окончательно влилась в состав крымскотатарской нации (таты, ялыбойлю).

Интерес вызывает тот факт, что из города Судака, одного из древних центров христианского вероучения в Крыму, где в эпоху позднего средневековья (XIII-XVI вв.) находилась кафедра митрополитов, множество храмов, ни один житель не выселился в Приазовье. То же самое можно сказать и о Таракташе.

Таким образом, с 1475 по 1774 гг., в период трехвекового османского господства подавляющее число татов, урумов горного Крыма и южнобережья приняла ислам. В этой связи памятники, христианские культовые сооружения являются неотъемлемой частью историко-культурного наследия крымскотатарского народа.

В 1783 году последовала аннексия Крымского ханства Российской империей. Из метрополии в завоеванный край присылают ученых, географов, этнографов, составивших в конце XVIII - начале XIX вв. ряд научных описаний Крыма. Приведем, к примеру, выдержки из наблюдений академика П. Палласа, составленных в 1793-1794 гг.: «…татары, населяющие южные долины гор, очень смешанная раса, по-видимому, происходящая из разных остатков народов, загнанных в Крым во время монгольского владычества… у татар и не почитается последними, давшими ему презрительное имя - тат».

В пояснениях академик разъясняет термин: «Тат - от турецкого имени Мур-тат - отступник». Здесь имеется в виду отступник от христианской веры. Интерес вызывают и рекомендации академика П. Палласа: «Эти татары - очень умелые виноградари и садоводы… эти горцы занимаются разведением табака и льна… Их можно подвигнуть на разведение шелка и вина, хотя, вообще говоря, эти люди бесполезны и недостойны населять райские долины, где они прежде наиболее скоро восставали против России… В последнюю турецкую войну всех этих татар удалили на десять верст от берега моря, чтобы избавиться от опасных и неверных шпионов у моря, и действительно было бы менее верно общественной пользе лишить их пребывания в этих долинах, переселив внутрь страны (как это прежде сделали с татами и урумами в 1778 году! - И. А.) тогда можно было бы их заменить искусными поселенцами, принявшимися за культуру вин, масел, хлопка, шелка, в чем государство нашло бы свою выгоду…»

(Последующая политика российского царизма, советского режима, да и нынешней власти в Крыму базируется на этих постулатах.)

Академик П. Паллас посетил в 1793 году также Судак и отметил следующее: «В прежнее время у подножия горы на западе находилась татарская деревня с мечетью, большая часть ее жителей бежала при занятии Крыма, а недавнее построение казарм вынудило и остальных искать иное место для поселения».

Свидетельства П. Палласа подтверждаются и архивными материалами. Так, в 1803 г. часть жителей дер. Таракташ, обращаясь в Комиссию, учрежденную по расследованию и разбору земельных споров, сообщали: «Прежде мы жительство имели при разоренной деревне Судак… тому назад более 12 лет, когда оттоль как нас, так и других около моря живущих людей, не знаем по каким опасностям, вывели внутрь Акмечетского уезда и помещены по разным деревням к жительству, имения наши только остались… дома, земли, леса и другие угодья, и по разорении всего того ныне на тех состроены казармы…мы же… пользуемся одним сенокосом, а прежние пахотные земли и леса, нам принадлежащие, не знаем по какой причине, описаны в казну - а мы все усторонены…»

С завоеванием Судака в крепости, названной Кирилловскою, разместился гарнизон, для которого и были выстроены казармы. Земли и имущество вынужденно эмигрировавших за море высланных в глубь полуострова судакцев были причислены в казенное ведомство и с 1784 года раздавались, а то и просто присваивались фаворитами, помещиками, военными, придворной камарильей, что вызвало протесты судакцев, таракташцев. В начале XIX века на месте крымскотатарского селения в Судаке обосновываются переселенцы-колонисты из Германии.

В созданную в 1802 году Комиссию по разбору земельных споров таракташцы предъявили претензии, жалобы, обвиняя в незаконных захватах и приобретении виноградников, садов, пашен, сенокосов, общинных лесных угодий статского советника Нотару, прапорщика Албанефова, подполковника Таранова, вице-губернатора Габлица, помещика Болдания, помещика Юговича, помещика Лампси, подпоручика Каракаша, адмирала Мордвинова, генерала Щица, принца Нассау, подпоручика Зотова, помещика Жмелева, помещика Коганиева и др.

В 1806 г., после разбора дел Комиссией, часть таракташцев была вынуждена отказаться от предъявленных ими исков, часть - примириться с ответчиками, присвоившими их земли, сады, пашни, виноградники. Исследовавший деятельность земельной комиссии (1802-1810 гг.) Ф. Лашков вынужден был признать: «Что же касается земель, разданных новым помещикам под видом пустопорожних, то они должны были остаться крепкими за теми, кому они розданы, раз они отведены по распоряжению начальства. В случае, если даже эти земли окажутся неправильно отданными, они не возвращаются прежнему их владельцу, и последний получает лишь вознаграждение по оценке… большинство исков было оставлено без последствий… многие мирились для того, чтобы получить лишь какое-нибудь вознаграждение… Комиссия отказала многим обществам татар-поселян и частным лицам лишь потому только, что предъявленные иски с формальной стороны не были надлежащим образом обоснованы, хотя при более внимательном и живом отношении к делу многие иски могли бы быть удовлетворены, невзирая на то, что удовлетворение подобных исков могло бы возбудить неудовольствие влиятельных лиц, получивших на отвод земель в Крыму указы и ордера. Вот почему неоконченные примирением дела, за немногими исключениями, были решены в пользу новых владельцев… там, где споров не было предъявлено, в особенности на Южном берегу Крыма, Комиссия не входила ни в какое разбирательство. Вот почему и по окончании ее деятельности многие вопросы поземельного права остались открытыми…». (Минуло два столетия, а положение нашего народа еще более усугубилось. Крымские власти годами решают, предоставлять ли возвращающимся из мест депортации крымскому татарину и его семье участок в 4-6 соток для строительства жилого дома или нет.)

Один из невольных очевидцев таракташской трагедии Е. Марков в 1866-1870 годах жил в Крыму. Являясь директором Симферопольской гимназии и народных училищ Таврической губернии, объездил полуостров, побывал и в Таракташе после событий 1866-1868 годов, отразив в своих чрезвычайно популярных «Очерках Крыма» следующее: «Длинная каменная стена, изгрызенная с верхнего края капризными зубцами, поднялась слева и загородила дали. Это Гребешок-скала - Тарак-таш по-татарски. За нею два богатых и многолюдных, большой и малый: Биюк Таракташ и Кучюк Таракташ и богатая виноградная таракташская долина, соседняя с Судаком. Тополи, грецкие орехи, сплошные фруктовые и виноградные сады, журчащие ручьи и водопроводные канавы наполняют расселину между скалистыми стенами, бегущую в море. Темноземные леса глядят из-за скал, сквозь ущелья.

Большой Таракташ спрятался в складке гор и смотрит совершенным кавказским аулом: дома темного камня, двухэтажные над обрывами, бойницы бойницами. Малый Таракташ: кругом дороги с ярко разодетыми татарками, с белыми стариками в чалмах. Тут сплошное непочатое мусульманство, ничто чуждое еще не расшатало его, не прососалось в него. Выселение татар, нанесшее смертельный удар крымскому мусульманству, не коснулось Таракташей. В них, я слышал, не тронулся ни один человек, и обе деревни сохранились поэтому во всей чистоте ханского времени. Видно, привольна для татарина жизнь в Судакской долине, если его не выбил оттуда ни фанатизм, ни панический страх, овладевший целым племенем. За Таракташами, как только выедешь за их причудливые скалы, за Гребешок-гору слева, лягушачью скалу (Бакаташ) справа (называется так по огромному отдельному камню, сидящему в виде лягушки на груди скалы), начинается собственно Судакская долина».

В канун трагических событий 1866-1868 годов, по проведенной в 1864 году переписи, в местечке Судак насчитывалось 215 дворов и 914 жителей, в селении Таракташ - 295 дворов и 1874 жителя.

II. Возникновение Кизилташской киновии.

Селение Таракташ расположено на пути из Судака к другой живописной местности, в густом лесу, у высокого утеса красноватого цвета, поэтому и названо крымскими татарами Кызылташ-Кая. Скала с необычным красноватым оттенком была издавна известна жителям окрестных селений Таракташ, Суук-Су, Эльбузлы, Шах-Мурза, Отуз, Коз, Токлук и по находящейся в ней обширной пещере, в которую поступала родниковая вода. В засушливом Крыму именно у источников воды возникали и существовали веками селения и города. В эпоху средневековья у утеса Кызылташ-Кая с источником воды также существовало сельское поселение, о чем свидетельствуют различные находки, обнаруженные во время осуществления земляных и строительных работ в конце XIX-XX веков (бронзовый водолей, бусы, кольца, браслеты, восточные серебряные монеты, керамические изделия, эпиграфические памятники). Средневековое сельское поселение у скалы Кызылташ-Кая (не монастырь или культовый объект, так как бусы, кольца, браслеты не являются атрибутами монашеского одеяния) было заброшено или покинуто жителями, как, к примеру, и селение Канака, Каргалык, Копсель в Судакской округе. В 1793-1794 годах, 10 лет спустя после российского завоевания Крыма, академик П. Паллас, посетив окрестности Судака, отметит: «Долина, ведущая (из Коз - И. А.) в Отуз, названная Сарай-дере - от бывшей здесь постройки, принадлежащей генералу турецкой армии (между ними разрушенная мечеть), отделяет подножие Панджар-Кая и другой горы от противоположной высокой скалы Кизилташ-Кая, также, по-видимому, состоящей из известняка…»

При посещении окрестностей Кызылташ-Кая академик не упоминает ни о селении, ни о монастыре, при этом указывает на наличие в ущелье разрушенных поместья одного из армейских чинов и мусульманского культового сооружения - мечети.

В первой половине XIX века академик П. Кеппен в описании древностей Крыма отмечал: «Близ Отуз, в верстах шести от деревни, несколько вправо от дороги Таракташской, есть в скале Кызылташской пещера глубиною на 17 шагов, которая иногда привлекает к себе богомольцев. В конце оной на столе, заменяемом здесь алтарь, при образе лежит обломок беломраморной плиты величиною вершков в пять, на коем изсечен лик какого-то святого, судя по венцу, окружающему главу».

В 1848 году назначенный во главе Херсонской и Таврической епархии архиепископ Иннокентий, объехав горный Крым и южнобережье, ознакомившись с древними местными святынями, в составленной им «Записке о восстановлении древних святых мест по городам Крымским» отмечал: «Кто бывал в Крыму и путешествовал по горам Таврическим, тот не может не знать, что среди этих гор до сих пор представляются по местам останки Церквей и Монастырей. Некоторых мы не знаем за подлинно даже имен, а другие урочища продолжают быть доселе предметом уважения всенародного, с ежегодным стечением к ним в известные дни не только христиан, но и Татар, как в Южной части Крыма, как известно, почти все были некогда христианами и доселе не утратили совершенно памяти о прежней вере своей, выражая это повременными стечениями к местам, освященным верою христианскою…»

На месте нескольких святынь, издревле почитавшихся коренными народами Крыма - крымскими татарами, татами и урумами (в 1778 году выселенных в Приазовье), караимами, архиепископ предложил создать Русский Афон, объясняя это тем, что «есть образ жизни монашеский, отличный по внешности в немалом от нашего Монастырского… но знакомый и России, особенно в прошедших веках, доселе хранимый во всей силе на горе Афонской, к коему потому самому по всей России у любителей жития монашеского пребольшое и преживое сочувствие, вследствие чего ежегодно ищущие строгого пустынного жития, не удовлетворяясь отечественными формами монашества, текут явными и тайными стезями на Афон. Особенность образа монашества Афонского состоит главным образом в том, что там при каждом из монастырей находятся, в разных расстояниях от него, так называемые скиты или киновии, в коих живут по нескольку иноков (большею частию старцев), кои, не составляя монастыря, провождают жизнь пустынную, занимаясь Богомыслием и трудами… горы Таврические представляют к тому редкую и совершенную удобность во всех отношениях. Тут все условия Афона: тоже безмолвие и удаление от мятежа человеческого, тоже вблизи море беспредельное, тоже виноград, маслины и смоковницы, те же живые и журчащие источники. Что касается до святых воспоминаний, то наша Таврия не уступит никакому Афону… Как бы хорошо было посему устроить наш Русский Афон!».

С этой целью на месте монастыря Панагии Одигитрии в Бахчисарае (прежней кафедры Готских митрополитов Константинопольского патриархата) предлагалось основать Успенский скит и подчиненные скиту десять монашеских киновий в различных регионах полуострова - Инкермане, Херсонесе, при древнем храме на реке Каче, между Чатыр-Дагом и Бахчисараем, при источнике Савлук-Су, у истоков реки Алмы, при храмах в Козской и Судакской долинах, в урочище Топлу, в Старом Крыму у горы Агармыш, у источника в горе Кызылташ, у источника Кыдыр-Ильяс (Катерлез) близ Керчи.

Открытие скита и киновий Русской православной церкви (РПЦ) на месте древних крымских святынь, по мнению архиепископа Иннокентия, призвано было поддержать «в глазах иноверцев честь веры христианской», сохранить святыни от разрушения и запустения для «благотворного действования веры христианской на окрестное население Татар, и, кто знает, может быть, приготовили бы постепенно сближение мусульман крымских с христианством…».

Кроме служения Всевышнему пустынножительствующим монахам предлагалось заняться сбором исторических преданий, описанием древностей, писанием икон, разведением винограда, оказанием помощи больным, странствующим.

«Гостеприимство путешествующих, - писал архиепископ Иннокентий, кто бы он ни был, хотя бы Татарин и Еврей, должно быть, одно из первых добродетелей у всех пустынножителей».

Проект по созданию Русского Афона на месте древних крымских святынь был представлен в Синод Русской православной церкви. 15 апреля 1850 года император Николай I дал согласие, и Синод вынес заключение: «О дозволении ознаменовать церковными учреждениями некоторые на сем полуострове места, которые остаются памятниками древнего тамошнего Христианства, и хотя ныне находятся в жалком запустении, тем однако же не менее привлекают к себе многочисленных Богомольцев и чтутся самими Магометанами».

Указом архиепископу Иннокентию предписывалось учредить близ Бахчисарая, в ущелье Мерьем-Дере Успенский скит, а затем впоследствии постепенно открывать под эгидой скита киновии на реке Каче, при источнике Савлук-Су, в Херсонесе и Инкермане, «предварительно запрашивая каждый раз разрешения Синода».

По истечении нескольких месяцев, 15 августа 1850 года, был открыт Успенский скит, а в последующие годы и киновии.

Таким образом, в середине XIX века РПЦ при активном содействии колониальной администрации Крыма приступила к осуществлению очередного этапа уже политики захвата и освоения древних крымских христианских святынь, заявив тем самым свои претензии на более чем тысячелетнее духовное, историко-культурное наследие коренных народов полуострова: выселенных в 1778 году татов и урумов (христиан), крымских татар (мусульман), караимов. Этого не отрицали и сами священнослужители РПЦ, отмечавшие в свидетельствах, к примеру, о Бахчисарайском Успенском ските: «Все значение и важность этого места, впоследствие коих, несмотря на всю превратность времен и обстоятельств, оно в продолжение целых веков оставалось в особенном уважении не только у православных христиан крымских, но и у самих татар… Греки, выходя из Крыма, взяли с собою не только чудотворную икону Богоматери, но и всю церковную утварь. Для скалы Успенской время это было самое критическое, ибо, кроме того, что она лишилась всего, что в ней было, и всего, что при ней жило, сама она была представлена на произвол всех и каждого. Татары не оказали никакой ненависти против святого места, сам хан озаботился приисканием для нее греческого священника, который занимался священнодействием и исполнением христианских треб…». (Ныне Успенский монастырь является одним из центров татарофобии в Крыму. - И. А.)

В вышеприведенном свидетельстве указано важное, первостепенное значение святыни-монастыря Панагии Одигитрии, являвшегося до депортации в 1778 г. части татов и урумов в Приазовье резиденцией Готских митрополитов, осуществлявших духовную власть над древним населением горного Крыма и южнобережья, исповедывавшем также христианство и непосредственно находившимся под юрисдикцией Константинопольского патриархата.

Описывая известное крупное средневековое поселение на реке Каче - Качи-Кальен с пещерными храмами и священным источником, известный крымский историк и археолог Н. Репников, в частности, указывал: «Это грандиозная естественная пещера со стрельчатым сводом. В глубине ее источник, заключенный бывшим скитом в водоем. Вода источника до недавнего времени почиталась окрестным населением (христианским и мусульманским) целебной при родах».

С древнейших времен известен в Крыму источник Савлук-Су, находящийся в верховьях реки Алмы, у подошвы горы Чатыр-Даг, в водах которого наши предки искали исцеления от болезней: «Местность эта весьма угрюмая и уединенная. Значение и важность этой киновии составляет источник, к коему за исцелением от разных недугов прибывают не только православные христиане с ближних и дальних мест, но магометане и караимы».

Основать киновию у источника предлагал архиепископ Иннокентий, отмечавший: «Урочище сие почитается священным, а источник - целебным не только во мнении христиан, но и Татар: почему на 1 июля, день памяти св. бессребренников, сюда стекается немалое число христиан и даже татар с их семействами, кои привозят сюда своих больных и детей для купания в целебных водах. Место сие когда-то, по всей вероятности, ознаменованное пребыванием на нем какого-либо святого подвижника, теперь пусто и не представляет ничего, кроме неискусно обделанного источника и грубых купален. Для приведения его в приличный вид нужно устроить часовню над колодязем, две удобных купальни для мужчин и женщин особо, две, три кельи для помещения благочестивых старцев, хотя бы одну комнату для посетителей». В. Кондараки в монографии, посвященной истории христианства в Крыму, отмечал, что к источнику Савлук-Су жители полуострова прибывали не только в праздничный день 1 июля: «… на местности Косма-Дамиановских ключей и в ближайших окрестностях их не могло быть ни древних храмов, ни поселений человека: до того крута и неудобна эта заросшая лесами округа. Покойный архиепископ наш Иннокентий, узнав, что источник этот служит святилищем туземных народов, в том числе и мусульман, позаботился об устройстве здесь киновии под именем Косма-Дамиановской».

Как видно из вышеизложенного, почти повсеместно и на самых древних памятниках, источниках, святынях (азизах) коренные жители Крыма - крымские татары, таты, караимы, урумы, будучи представителями различных этно-конфессиональных групп населения, веками вместе сосуществовавших на одной территории, выработали традиции уважения, дружбы, взаимопонимания. Так, к примеру, на крымских святынях не принято было устанавливать религиозную символику какой-либо этно-конфессиональной группы (мусульман, христиан, караимов, крымчаков), поэтому, в частности, к целебным источникам имели доступ представители всех народностей, проживавших в Крыму.

Однако вековые крымские традиции постепенно приходят в забвение со времени завоевания полуострова Российской империей, с выселением в 1778 году татов и урумов в Приазовье и сотен тысяч крымских татар в конце XVIII - первой половине XIX вв. в пределы Османской империи. С учреждением монастырей РПЦ, когда древние святыни, источники становятся частной монастырской собственностью, над источниками устанавливаются кресты, часовни, поэтому крымские татары, потомки татов и урумов, принявших ислам, караимы со временем перестают посещать замкнутые в изгороди монастырей РПЦ крымские святыни.

Основываемые в засушливом Крыму монастыри устанавливают жесткий контроль не только над территориями, угодьями, но и над естественными природными источниками чистой питьевой воды.

Действия монашествующих священнослужителей приведут к длительным, порой длящимся десятилетиями конфликтам и конфронтации с местным населением.

Так, к примеру, 1 июля 1865 года крымские татары бахчисарайского предместья Салачик обратились с жалобой к губернатору Г. Жуковскому: «… на Успенский скит за воспрещение отправлять богослужение на земле, вблизи скита находящейся, где погребены почитаемые у татар за святых, а также на самоправное завладение и присвоение земли, принадлежащей Салачинскому и Чуфт Кальскому обществам, с воспрещением пасти животных и захвате последних при водопое…». В процессе разбирательства настоятель скита, архимандрит Дионисий 7 сентября 1866 года обратит внимание епархиального руководства, что монастырь расположен в правой стороне ущелья Мерьем-Дере: «… сторона эта подарена Успенской Церкви Крымским ханом…». В правой стороне ущелья проживали в с. Мариамполь греки, с выселением которых в 1778 году российскими войсками «… левая, со входа сторона Успенского Скита, причислена не по праву собственности, к земле г. Бахчисарая, жители которого татары владеют сею стороною вместо Мариупольских, Бахчисарайских греков или Успенского Скита, коим по прямому наследству должна принадлежать показанная местность…».

Под этим предлогом настоятель просил епархиальное руководство содействовать «… для устранения неудобств… и вообще для округления местности Скита, другую, левую, вдвое меньшую сторону оврага, по всей справедливости, следует присоединить к Скиту Успенскому, чтобы Скит мог пользоваться всем оврагом…».

Спустя сорок лет, в начале ХХ века, на конфронтацию и конфликты крымских татар-бахчисарайцев с монастырем обратит внимание общественности и И. Гаспринский в газете «Терджиман». (Газета «Голос Крыма» неоднократно обращала внимание соотечественников на конфликты с Успенским монастырем, продолжающиеся и поныне.)

В интересующий нас краткий исторический период в 1866-1870 гг. в Крыму находился Евгений Марков, побывавший во многих труднодоступных уголках полуострова и составивший, в частности, краткие, но чрезвычайно интересные и важные описания посещения им источников Савлук-Су и в Качи-Кальене: «Татары тоже возвращались из Козьмодемьянского монастыря. Эти магометане почитают священный источник христиан с такою же детскою искренностью и суеверием, как пилигримы нашего простонародья. Это мистическое отношение человека к природе предшествует всем историческим обособлениям, всем различиям вероучений. Но в данном случае это и серьезный исторический факт. Горный татарин Крыма - омусульманившийся потомок христианских колонистов Крыма: греков, итальянцев, готов. Он почитает древнейшие христианские святыни Крыма и некоторые важнейшие из христианских праздников как реликвии своей собственной истории».

Описывая источник в Качи-Кальене, Е. Марков также отмечал: «Это источник святой Анастасии, давший повод к основанию монастыря. Это освящение религиозною идеею родников ключевой воды, знакомое и другим народам и другим странам, особенно часто встречается в восточных странах среди магометанских народов. Крым в этом отношении является вполне магометанским, вполне восточным краем. Почти все его монастыри возникли над горными ключами, которых целебная сила и священное значение одинаково искренне признаются татарином, как и христианином. И действительно, только знойные каменистые страны магометанской Азии способны вполне оценить всю чародейственную силу струи холодной и чистой воды».

Е. Марков, никогда ранее не бывавший в Крыму, даже при первом мимолетном знакомстве смог уловить и разглядеть уникальное духовное историко-культурное наследие вроде бы восточного, мусульманского народа, но вместе с тем впитавшего и сохранившего отголоски древних верований, а также некоторые традиции, реликты христианского вероучения.

С таким же уважением, благовестным трепетом крымские татары относились к источникам: в урочище Топлу, у г. Агармыш, у Керчи, названного именем двух мусульманских святых - Кыдыра и Ильяса, в горе Кизилташ.

При организации Русского Афона в Крыму архиепископом Иннокентием отводилось отдельное, правда, подчиненное, периферийное место с целью создания небольшой, немногочисленной киновии в горе Кизилташ: «Церковь святого Матфея в Судацкой долине, где была древняя крепость Генуэзская, а потом, в конце прошедшего столетия - русская. Еще цел иконостас этой церкви. Возобновление ее не требует многого, а между тем киновия, устроенная, возьмет в заведование свое два священных и чтимых народом урочища: у горы Кизилташ - источник св. Иоанна Предтечи, у подошвы горы Агармыш - святого Георгия, и таким образом заключит собою на юге округ будущего крымского братства».

Уже в ближайшие годы планы архиепископа начинают претворяться в жизнь. Так, 26 мая 1852 г. в обращении к губернскому прокурору С. Мейеру протоерей Феодосийского уезда, в частности, сообщал: «Его Высокопреосвященство Иннокентий Архиепископ Херсонский и Таврический… имея предположение построить киновию в Отузской долине Феодосийского уезда близ пещеры в горе Кизильташ; возложил на меня обязанность позаботиться об отводе под построение киновии земли, жертвуемой для этого помещиком Отузской долины надворным советником Виноградовым в количестве двух десятин».

Далее протоиерей доложил, что 25 апреля 1852 г. обратился также в Таврическое губернское правление с просьбой о выдаче предписания Феодосийскому уездному землемеру об отводе киновии пожертвованной земли и составлении плана. Не получив ответа, протоиерей обратился к губернскому прокурору с ходатайством об ускорении принятия решения и необходимых действий. 4 июня 1852 г. губернский прокурор лично довел до сведения губернского правления просьбу протоиерия Ф. Пенчулы. Уже на следующий день, 5 июня, губернское правление, заслушав предложение о выделении земли Кизилташской киновии, сообщило губернскому прокурору, что в ответ на рапорт Ф. Пенчулы еще 31 мая предписано губернскому землемеру Книжникову «отмежевать жертвуемый участок киновии».

В Государственном архиве в АР Крым в фонде Таврической губернской чертежной сохранен геометрический специальный план Таврической губернии Феодосийского уезда «участка, вымежеванному из дачи Пустоши Кизиль Таш, пожертвованного Надворною Советницею Виноградовою для построения в горе Кизиль Таш киновии во имя святого Николая с принадлежащими к нему землями, который состоит во владении монашествующих.. Межевание общей дачи Пустоши Кизильташ учинено в 1797 году землемером Карабцовым, а по Указу Таврического губернского правления пожертвованный участок вымежевал и план нанес сего 1852 года июня 26 дня феодосийский уездный землемер Миллярский. Внутри того владения… состоит сенного покосу сто сорок шесть сажень, лесу дровяного одна десятина восемьдесят шесть сажень, степи каменистой, удобной для пастьбы две тысячи сто шестьдесят восемь сажень. Под скалою Кизильташ тысяча пятьсот девяносто шесть сажень. А всего удобной и неудобной земли две десятины тысяча пятьсот девяносто шесть сажень. А за исключением неудобных мест осталось одной удобной земли две десятины (1 десятина - 1,1 га. - И. А.)… во время межевания земли населения никакого не было, а находится пещера во имя святого Николая».

Таким образом, в 1852 году по одним архивным документам надворный советник Виноградов, по другим - надворная советница Виноградова пожертвовали более двух гектаров земли для устройства на горе Кизилташ, у источника в пещере и на близлежащей территории монастыря святого Николая.

Здесь же необходимо отметить, что в том же фонде сохранился план «Вакуфной земли в урочище Кизилташ, состоящей внутри дачи деревень Биюк Таракташ и Кучук Таракташ, вымежеванной и состоящей в деревне Биюк Таракташ мечети владения магометанского духовенства… Всего одной удобной земли и мелкого дровиного лесу тысяча семьсот восемьдесят пять квадратных сажень».

Однако уже несколько лет спустя после окончания Крымской войны 1853-1856 гг. земельные владения Кизилташского монастыря вдруг резко увеличиваются, причем в десятки раз, о чем свидетельствует донесение от 11 марта 1857 года архиепископа Херсонского и Таврического Иннокентия в Синод: «не могу сокрыть перед Святейшим Синодом особенной радости моей о пустыни Кизильташской, во имя святого Стефана Сурожского, что между Феодосиею и Судаком. Дивное по природе место сие, пять лет составлявшее для нас предмет сожаления, по причине крайне малого своего пространства (не более полутора десятин), включая и скалу, и постоянно угрожаемое потерею прекрасных лесных окрестностей, кои могли быть вырублены хозяевами, теперь освобождено от сей опасности навсегда приобретением 150 десятин окрестной земли. Дело о сем приобретении в непродолжительном времени будет представлено Св. Синоду для испрошения Высочайшего утверждения».

Однако со смертью архиепископа Иннокентия, «последовавшей в конце мая месяца текущего года» (1857 г. - И. А.), сведения о новоприобретенных землях для Кизилташского монастыря, вероятно, так и не поступили от него в Синод.

Между тем, в краткой исторической справке за 1861 год Таврической духовной консисторией указывается, что Кизилташская киновия «находится в Феодосийском уезде, невдалеке от Старого Крыма, в долине так называемой Кизильташ… Херсонское Епархиальное Начальство озаботилось устройством деревянной церкви и келий при ней, Коллежский Советник Матвей Иванович Кашкадамов подарил находящуюся при сей Киновии землю с лесом в количестве 157 десятин 371 сажен с Высочайшего на сие разрешения и в 1858 году ходатайствовало у Святейшего Синода разрешения об открытии при сем урочище Кизильташской киновии во имя Святого Стефана Сурожского… Святейший Синод разрешил Херсонскому Епархиальному начальству открыть тут киновию во имя Святого Стефана Сурожского, о чем и дал знать указом от 4 Декабря 1858 года за № 12240».

Итак, после Крымской войны, буквально в течение нескольких лет существования Кизилташская киновия становится одним из крупных землевладельцев в судакской округе.

И тогда же, в 1858 г., настоятелем обители назначается запасной иеромонах Балаклавского Георгиевского монастыря Парфений.

III. Парфений - игумен Кизилташской киновии

Монастырь (с греческого - место уединения) - это комплекс хозяйственных, жилых и культовых зданий, построенных для проживания коллектива монахов, людей, объединенных религиозными обетами, подчиненных жесткой дисциплине, уставу и выработанным правилам поведения. Аскетические обители сформировались и существуют в католической и православной церквях, буддизме, исламе, однако протестанские церкви (адвентисты, лютеране, баптисты и т. п.) отрицают институт монастырей и монашества. Православное духовенство подразделяется на белое, удовлетворяющее религиозные потребности верующих прихода и монашествующее (черное - по цвету одежд), принявшее иноческие обеты послушания, девства и нестяжания. Монашество подразделяется на три категории: послушники, монахи и схимники. Монах, возведенный в сан дьякона, называется иеродьяконом, в сан священника - иеромонахом. В XVIII-XIX вв. существовали монастыри штатные, т. е. находящиеся на государственном обеспечении, и заштатные, содержащиеся за счет собственных доходов. Подчинялись монастыри архиерею епархии, им мог быть митрополит, архиепископ, епископ (епископ Таврический и Симферопольский Алексий в деле настоятеля Кизилташской киновии игумена Парфения). Управлялись обители архимандритами (первый класс) и игуменами (второй и третий классы) и разделялись на мужские и женские. В общежительных монастырях, называемых киновиями, монашеская братия удалялась от мира ради спасения души и служения богу, выполняла предписанные религиозные, а также трудовые послушания. Монашествующие подразделялись на три разряда. В русских православных монастырях лица, проходящие испытательный срок, готовящиеся принять религиозные обеты и монашеский постриг, именуются послушниками. Послушники исполняют низшие обязанности во время церковной службы, а также разные повинности в монашеском хозяйстве.

После успешного завершения в течение нескольких лет дисциплинарных, поведенческих и трудовых испытаний послушник получал от настоятеля разрешение на ношение в монастыре монашеской рясы с клобуком (рясофор), без пострижения.

Вторая степень - пострижение в монашество (с греческого monachos - одинокий). Постриг в православии - это обряд, символизирующий отречение от мира, сопровождающийся посвящением в монашество лиц, принявших на себя обет служения богу и абсолютного повиновения иерархам русской православной церкви.

Третья ступень - схимники, затворники монастырей, соблюдающие особо строгие, аскетические монашеские послушания (молчальничество, усиленную молитву, строгий пост, отшельничество). Одежда монашествующих мужчин и женщин одинаково «бесполая» - знак девства, черного цвета, символизирующего печаль, отречение от мира.

В 1852 г. с пожалованием семьей надворного советника Виноградова земельного надела для учреждения киновии к подножью Кизилташ-Кая прибывают готовящиеся к пострижению в монахи и проходящие испытательный срок послушники Патомий и Андроник. Оба выходцы из Рязанской губернии. Патомий, 57 лет, в миру Пантелеймон Негров, из военных, вдовец, отставной вахмистр перешел в духовное сословие и 11 марта 1852 г. направлен архиепископом Иннокентием в создаваемую Кизилташскую киновию. Андроник, 37 лет, в миру Андрей Гордеев, из государственных крестьян Зарайского уезда Рязанской губернии, грамотен.

В 1854 г. к Патомию и Андронику присоединяются послушники, кстати, также выходцы из Рязанской губернии. Митрофан, 47 лет, в миру Яков Иванов, отставной фельдфебель, вдовец, грамотен, несудим, принят в духовное сословие с испытательным сроком и направлен 16 марта 1854 г. в Кизилташскую киновию. Афанасий, 26 лет, в миру Антоний Голдин, из вольноотпущенных крестьян, грамотен, несудим. «По влечению к монастырской жизни поступил на испытание в Кизилташскую киновию 10 мая 1854 года. 17 января 1855 года определен послушником».

В перечне братии Кизилташской киновии в 1854 г. указан и поступивший с испытательным сроком 21-летний Козьма Михайлов, русский, из вольноотпущенных крестьян.

1852-1856 годах выходцами из Рязанской губернии были сооружены несколько землянок для братии и временный молитвенный дом. В 1856 г. настоятелем киновии назначается игумен Арсений, а в 1858 г. на этой должности его заменит игумен Парфений.

Игумен Парфений (в миру Поликарп Журавский) родился в 1815 году, происходил из мещанского сословия г. Елисаветграда Херсонской губернии. Образование получил в уездном училище. В 1840г. перешел в духовное сословие и поступил послушником в Введенский Островский монастырь Новолагодского уезда Санкт-Петербургской губернии. В декабре того же года пострижен в рясофор, а в мае 1841 г. выехал из монастыря в Херсонскую губернию и 20 марта 1842 г. зачислен послушником в архиерейский дом, позднее, в 1843 г., назначен казначеем. В монашество пострижен ректором Одесской семинарии Израилем 23 декабря 1845 года. 26 декабря 1845 г. рукоположен в иеродьякона, а 8 апреля 1846 г. в иеромонаха. 20 апреля 1848 г. Парфений награжден набедренником, а 20 июля того же года архиепископом Иннокентием назначен управляющим загородным домом близ Очакова. 7 января 1849 г. Парфений переведен на должность благочинного в Корсунский монастырь, 15 июля - экономом в Херсонский архиерейский дом, а 22 октября экономом в Корсунский монастырь. 15 декабря 1850 г. зачислен в состав запасных иеромонахов Георгиевского Балаклавского монастыря. С мая по сентябрь 1851 г. находился в плавании на кораблях Черноморского флота.

30 марта 1852 г. Парфений назначен священнослужителем в Тенгинское береговое укрепление. В том же 1852 г., прочитав в журнале «Русский инвалид» статью о способах расчистки рек Риони и Куры, 25 августа предложил князю Воронцову проект поднятия затонувших легких судов и грузов. Проект заинтересовал князя, он затребовал Парфения в Новороссийск, а оттуда летом 1853 г. перевел в Боржом близ Ахалциха. Собранные им подъемные устройства прошли испытание и получили одобрение. В честь этого Парфений был награжден 100 руб. серебром и направлен в порты Сухума, Новороссийска и Геленджика с приказом построить подобные подъемные устройства. С сентября 1853 г. по март 1854 г. Парфений находился в Вельяминовском укреплении в должности крепостного священника. С началом военных действий в Крымской войне Тенгинское и Вельяминовское укрепления подверглись уничтожению бомбардировками с кораблей союзного флота. Парфений прибывает в Новороссийск в начале марта 1854 г.

Во время бомбардировок города в конце февраля - начале марта 1854 г. Парфений находился на береговой батарее «для исправления христианских треб над убитыми и ранеными воинами». За проявленное мужество награжден наперстным крестом на Георгиевской ленте. Спасая от уничтожения, вывез церковное имущество города в Анапу, а оттуда на Кубань в Ольгинское укрепление. В декабре 1854 г., прибыв в Одессу, поступил в Успенский монастырь, а в январе 1856 г. назначается смотрителем свечного епархиального завода в Херсонский архиерейский дом.

В конце 1856 - начале 1857 гг. Парфений представил проект поднятия затопленных кораблей в Севастополе командующему Черноморским флотом контр-адмиралу Бутакову. (Между тем, необходимо отметить, что еще в июне 1856г. французский инженер Маньер предложил проект по поднятию затопленных на Севастопольском рейде российских кораблей и в доказательство представил свое изобретение, опубликованное в журнале «Нувеллист»). 7 апреля 1857 г. архиепископом Иннокентием Парфений произведен в игумены и 16 апреля направлен в Ферапонтиеву Дунайскую пустынь.

20 августа 1858 г. архиепископом Димитрием игумен Парфений назначен настоятелем Кизилташской киновии. Медленное, но все же продвижение в церковной иерархии являлось для честолюбивого и способного Парфения надежным путем к сохранению карьеры, образа жизни, прочно связанной с почетом, властью, позднее и богатством. Между тем, необходимо особо подчеркнуть, что Парфений (Поликарп Журавский) вовсе не являлся основателем Кизилташской киновии. Новоназначенный настоятель прибыл в обитель в конце лета - начале осени 1858 г., ознакомился с внутренним устройством, уставом, проведением обязательных богослужений и послушаний, бытовыми условиями, хозяйством.

С 1840 г. Парфений восемнадцать лет нес свой монашеский подвиг и послушания во многих монастырях севера и юга России, запоминая, как в различных обителях организуются внутренняя жизнь, хозяйство и, главное, учился, какими методами воздействия настоятели добивались послушания монастырской братии. Несомненно, новый игумен не понаслышке знал все о монастырской жизни и представлял, какой он хочет видеть свою обитель, это маленькое государство в государстве с никем не ограниченной властью настоятеля. Поэтому Парфений сразу же дал почувствовать инокам свой характер и намерения: ввел дисциплину, обязательный по возможностям каждого труд, полное и безоговорочное исполнение богослужений, обетов и послушаний. В этой связи неизбежно возникли конфликтные ситуации, трения, «столкновения характеров» игумена с частью иноков, в итоге покинувших киновию в том же 1858 году: к примеру, рясофорный монах Иоасаф (26 лет, 26 августа 1857 года епископом Димитрием был направлен в Кизилташскую киновию), послушник Петр Федоров (20 лет, поступил в киновию с испытательным сроком). Один из основателей киновии, рясофорный монах Андроник покинул обитель до назначения игумена Парфения настоятелем и с разрешения епархиального руководства отправился за границу на Афон.

В конце 1858 года игумен Парфений, соблюдая ежегодную отчетность, представил в Таврическую духовную консисторию «списки о службе и достоинстве монашествующей братии».

1. Иеромонах Сергий, 46 лет, украинец, из мещан, грамотен, 6 сентября 1857 г. епископом Димитрием направлен в Кизилташскую киновию, способен, судимостей и штрафов нет, хорошего поведения, глух.

2. Иеродьякон Авксентий, 33 лет, русский, грамотен, после занятия союзными войсками Георгиевского Балаклавского монастыря находился в нем до окончания войны, награжден, по собственному прошению 20 октября 1857 г. переведен в Кизилташскую киновию, не судим, хорошего поведения, способный.

3. Рясофорный монах Патомий, 63 лет, в киновии с 1854 года, «занимается продажею свеч и другими послушаниями… Судим не был, способен, очень хорошо усерден и рачителен».

4. Рясофорный монах Митрофан, 51 год: «Проходит разные хозяйственные послушания, судим не был, поведения очень хорошего, усерден и рачителен».

5. Рясофорный монах Афанасий, 30 лет: «Занимается клиросным и портным послушаниями, поведения хорошего, послушен».

6. Послушник Самсон Калинин, 19 лет, мещанин, грамотен, с 11 сентября 1858 года разрешено проживать в киновии: «Исправляет разные послушания и пономарит. Судим не был, поведения хорошего, послушен».

7. Послушник Кузьма Михайлов, 25 лет, русский, вольноотпущенный крестьянин, в киновии с 1854 года: «Исправляет должность повара и трапезного. Судим не был, поведения хорошего».

Монашеская братия киновии была невелика, всего несколько иноков и послушников, выполнявших возложенные на них игуменом обязанности и трудовые повинности, а также полностью, судя по характеристикам, устраивавших Парфения. Но, тем не менее, в последующие годы киновию покидают не по собственной воле, а по принуждению: в 1859 г. - иеромонах Сергий, послушник Кузьма Михайлов, в 1861 году - иеродьякон Авксентий, рясофорный монах Митрофан.

В 1861 году монашеская братия Кизилташской киновии состояла всего лишь из трех рясофорных монахов - Патомия (64 г.), Афанасия (36 л.), Симеона (25 л.) и самого игумена Парфения (46 л.). Поэтому 1 ноября 1864 г. указом Таврической духовной консистории в обитель направлен иеродьякон Иоанникий (39 лет, из вольноотпущенных крестьян князя Гагарина), но и ему три года спустя в 1864 г. пришлось покинуть Кизилташ.

Ежегодные характеристики своих «пасомых», представляемые настоятелем в Таврическую духовную консисторию, наглядно иллюстрируют, как менялось отношение игумена Парфения, в частности, к иеродьякону Иоанникию. 1861 год: «Не судим, поведения хорошего», 1862 год: «Ведет себя довольно прилично, трудолюбив», 1863 год: «В отлучке с билетом, выданным ему в июле 1863 г».

Игумен Парфений сделал все от него возможное (даже выдал билет, т. е. документ), чтобы неугодный, проявляющий характер иеродьякон из «отлучки» в киновию так и не вернулся. Во всяком случае, в последующие годы Иоанникий в числе монашествующей братии Кизилташской обители не указывается.

Та же участь постигла и послушника Льва Федорова (31 год, причетника Мелитопольского Александро-Невского собора, окончившего Харьковскую семинарию), 16 октября 1863 года поступившего в Кизилташскую киновию. Год спустя, в 1864 году Лев Федоров в числе монашествующей братии настоятелем Парфением также не указывается.

Таким образом, архивные источники свидетельствуют, что в 1858-1863 годах численность монашествующей братии Кизилташской киновии не возросла и укрепилась, что могло свидетельствовать о росте авторитета, влияния, уважения как настоятеля, так и обители, а наоборот, сократилась вдвое. В последующие два с половиной года (1864 - август 1866 гг.) состав и численность братии в обители остается практически неизменной: игумен Парфений, иеромонах Павел (Патомий), рясофорные монахи Афанасий и Симеон. Лишь в 1865 году по указу Таврической духовной консистории в обитель был принят послушник, пятнадцатилетний юноша Андрей Егоров. Восемь лет возглавлял игумен Парфений Кизилташскую киновию. Но к настоятелю не тянулись иноки за помощью в соблюдении обетов послушания, девства и нестяжания, не стремились в обитель монахи, удалявшиеся от мирской греховности ради спасения души и служения Всевышнему, так как в силу его, Парфения, негативных взглядов о роли монастырей игумен не мог быть для ищущих духовного подвига идеалом.

В этой связи не соответствуют действительности утверждения протоиерия Николая Доненко о том, что «в административном отношении игумен Парфений проявлял мудрость и энергию и вскоре стал пользоваться большим авторитетом. Влиянием собственного примера, решительной настойчивостью он всех не только в монастыре, но и в округе поднимал до себя, не соглашаясь ни с какой безнравственностью и низостью. Его, бескорыстного, по-отцовски заботливого, любили и уважали, авторитет его неуклонно рос и укреплялся».

Еще более жестко, совсем не по-отцовски «заботливо» Парфений относился к братьям своим «падшим», провинившимся, согрешившим священнослужителям.

В XIX веке духовенство признанных в Российской империи конфессий обладало юридическим иммунитетом. В юрисдикции церковных судов находились и вопросы дисциплины священнослужителей. Духовные консистории при епархиальных архиереях (учреждены в первой половине XVIII в.) управляли делами епархии, осуществляли церковный суд над священнослужителями, совершившими проступки, должностные преступления против благочиния и церковной собственности. Консистории подчинялись Синоду, высшей государственной инстанции по делам православной церкви, который и утверждал членов этого церковного органа. Таврическая духовная консистория, учрежденная в 1860 г., осуществляла церковный суд на территории Таврической епархии, выносила решения о наказаниях и их исполнении, в том числе и посредством заключения в монастырь с установленным сроком наложения епитимии. «Труды, послушание и исправление» в монастыре требовали, по своей сути, строжайшего подчинения любому приказу, распоряжению настоятеля, без пререканий и размышлений, немедленного выполнения его воли. Водворенные в монастырь священники должны были осознать глубину своего «падения», послушанием и трудом искупить свою вину и с помощью «духовника», а в случае с Кизилташским монастырем, игумена Парфения пройти курс духовной и психологической реабилитации. Однако архивные источники свидетельствуют об обратном. Игумен Парфений решительно противился направлению в монастырь епитимийцев, осужденных церковным судом.

Так, к примеру, в мае 1864 г. Таврическая духовная консистория перевела из Корсунского в Кизилташский монастырь иеродьякона Трифилия (43 лет, из мещан г. Нежина Черниговской губернии). 20 марта 1865 года в рапорте Таврической духовной консистории игумен Парфений, называя водворенных в Кизилташ епитимийцев «конокрадами» и «подонками», ссылаясь на отсутствие финансовых средств и продуктов питания на их содержание, просил перевести в другой монастырь и не присылать осужденных, с возмущением разъясняя: «как должен был меня обрадовать полученный мною в мае месяце Консисторский Указ о назначении мне новых нетрезвых и неспособных людей из коих О. Трифилия я лично знал около 10 лет».

Как следствие, в 1865 году иеродьякон Трифилий покинул киновию из-за предвзятого и негативного отношения к себе игумена Парфения.

17 февраля 1866 г. указом Таврической духовной консистории в Кизилташскую киновию отбывать епитимию направляется священнослужитель села Новогригорьевка Бердянского уезда Василий Дьяков (40 лет, сын дьяка, в 1851-1864 гг. являвшегося священником в селениях: Малая Мазанка, Чаплынка, Акмечеть, Новониколаевка, Васильевка). По проведенному консисторией расследованию, 2 сентября 1865 года священник затеял ссору с отставным унтер-офицером С. Бондаренко, в пути, на грех, расположившемся на отдых на церковной земле. В. Дьяков отнял у него волов и незаконно удерживал их десять дней.

17 февраля 1866 года церковный суд признал В. Дьякова виновным, но в Кизилташскую киновию священник удосужился прибыть лишь 1 мая и, пробыв до 10 мая, был отпущен настоятелем Парфением, так как «оказался к монастырским трудам решительно неспособным…»

Действительно, регламент монастырского дня и жизни совершенно отличаются от простого житейского распорядка. Монастырское утро наступает около полуночи. Обходя кельи, назначенный инок будит братию и зовет в храм на службу полуношницы. Затем выслушав поучение настоятеля братия возвращается в кельи для последующих молитв в одиночестве. В пять часов утра сигнал колокола сзывает монахов в церковь на литургию. Последующий завтрак иноков состоит из хлеба и чая, затем все расходятся на послушания и исполнение различных трудовых повинностей. В полдень - обед и продолжение трудового дня до трех часов и снова служба в храме - вечерня. После ужина общая молитва и в семь часов отбой ко сну до полуночи.

Вот как описывал поведение В. Дьякова игумен Парфений в рапорте своем духовному руководству: «Священник о. Василий Дьяков, как и другие эпитимийцы, присылаются во вверенный мне Кизилташский монастырь на труды и послушания, и, по исполнении ими назначенного срока, мною отпущаются к местам их служения, на что им выдается билет, а вместе с тем, доносится Духовной Консистории о поведении эпитимийца во время пребывания его в монастыре… присылаемые эпитимийцы не должны пропитываться монастырским хлебом даром, но должны или платить за то, или вознаграждать монастырские убытки своими трудами. В Кизилташе все эпитимийцы пользуются на равных с братиею: трапезою, общим чаем два раза в день и порциями водки или вина в известное время. Священник Дьяков кушал и пил исправно, а по приглашении его на послушания у него оказывалось: (по его словам) то головокружение, то колики в боку, спине и проч. Не имел возможности проверить, что делается в его голове, боках, спине и проч. я предлагал ему идти в келью и успокоиться… полагаясь на совесть Священника Дьякова, но он продолжал болеть при исправном аппетите до 10 дней, после чего я вынужденным нашелся от праздного человека избавиться, отпустив его к месту служения, и донес в то же время Консистории… Цель моя достигалась, я избавлялся от праздного человека, даром поедающего наши трудовые крохи…».

Самовольные действия настоятеля в отношении В. Дьякова были расценены в Таврической Духовной консистории как «превышение власти». Самоуправство и послужило одним из поводов к серьезным разногласиям игумена Парфения с руководством епархии.

В то же время хитрый, ленивый и наглый В. Дьяков, избежав монастырских тягот - послушаний и трудовых повинностей, по распоряжению епископа Алексия от 12 июня 1866 г. отделался денежным штрафом: «Священника, вместо вторичного вызова в Кизилташский монастырь и доживать время подначальства, оштрафовать деньгами в пользу вдов и сирот духовного звания, взыскав не менее десяти рублей».

В июле 1866 года в Кизилташскую киновию направляется Гавриил Ботвиновский (20 лет, сын дьяка, исключенный из Симферопольского духовного уездного училища, в 1862 г. помещен в Херсонесский монастырь). Как следует из рассмотренного Консисторией дела, 23 февраля 1866 г. Г. Ботвиновский обратился к архимандриту Херсонесского монастыря с просьбой выдать ему документ для поездки в Симферополь к брату, но в ответ настоятель пригрозил высечь его розгами. Г. Ботвиновский к этому времени уже дважды испытывал подобные экзекуции: в первый раз, когда разбил стекло в окне, во второй - «за то, что вместе с другими плавал на заграничное судно…»

Оправдывая свои дальнейшие действия, Г. Ботвиновский признал в Таврической Духовной Консистории: «Секут в монастыре очень больно, как он два раза испытал это на себе, то и решился уйти из монастыря тайно, не только без ведома архимандрита, но и без ведома всей братии…»

Тайно покинув Херсонесский монастырь, Г. Ботвиновский, прибыв в Симферополь, встретился с братом и по истечении нескольких дней добровольно явился в Таврическую Духовную Консисторию и, во всем признавшись, просил не возвращать его в прежнюю обитель.

В ответ на запрос Консистории архимандрит Херсонесского монастыря Евгений подтвердил сведения о проступках Г. Ботвиновского, в том числе, о тайном его исчезновении из монастыря и просил «не возвращать Ботвиновского в монастырь, ибо упрямый характер его может причинить еще большие беспокойства…».

31 мая 1866 г. Таврическая Духовная Консистория, рассматривая дело, отмечала, что «Ботвиновского за самовольное оставление монастыря следовало бы исключить из духовного звания…», но, принимая во внимание несовершеннолетие Г. Ботвиновского, его способности к должности причетника предложила оставить его в Симферопольской Петропавловской церкви до особых предписаний. 3 июня 1866 г. епископ Таврический и Симферопольский Алексий распорядился: «Подвергнуть виновного исправительному послушанию в Кизилташской киновии не менее пяти месяцев и представить с отзывом о нем игумена…».

13 июля в рапорте Таврической Духовной Консистории игумен Парфений сообщил, что прибывший в обитель Г. Ботвиновский 11 июля заявил, что «он не может исполнять монастырских послушаний и намеревается идти в Симферополь по своим надобностям, когда же настоятель, нежелая отпустить его, сказал, чтобы он подал о том прошение, то Ботвиновский, несмотря на то, ушел 14 того же июля из монастыря по пути в Симферополь».

Неделю спустя, 20 июля игумен Парфений направил в Таврическую Духовную Консисторию еще один рапорт, в котором сообщил, что Г. Ботвиновский вернулся в киновию на третий день после ухода (т. е. 14 июля).

Месяц спустя, 17 августа 1866 года, в третьем своем рапорте игумен Парфений довел до сведения духовного руководства, что «…Ботвиновский к монастырским послушаниям оказался неспособным и потому 16 августа отправлен им в Симферополь».

Всего полтора или два месяца пробыл совсем еще юный, двадцатилетний епитимиец Г. Ботвиновский в Кизилташской обители. Примечательно, что игумен Парфений не стал ему образцом для подражания, воспитателем-духовником, которому можно исповедаться, доверить мысли и чувства мечущейся юной души. В свои двадцать лет Г. Ботвиновский совершил тайный побег из монастыря, вплавь добирался до заграничного торгового судна, покинул и Кизилташ. Парфений знал обо всем, но не проявил отеческой заботы, а может, вовсе не хотел и не стремился в силу собственных убеждений о бесполезности монастырей и монашества в Русской православной церкви.

Еще одна реальная жизненная тагедия нашла свое завершение в стенах Кизилташской обители.

Петр Мочульский, 26 лет, сын священнослужителя, в 1863 г. был рукоположен священником в селе Ивановка Мелитопольского уезда. В 1864 году П. Мочульский в связи с уходом жены запил, духовным руководством обвинен в нетрезвом образе жизни и отстранен от выполнения религиозных треб. В ноябре 1864 г. священник раскаялся, в Таврической духовной консистории дал слово вести трезвую жизнь и помириться с женой. Однако в мае 1865 г. прихожанка крестьянка М. Шульгина обвинила П. Мочульского в изнасиловании ее, но секретное расследование не подтвердило вменяемой ему вины, и священник был переведен в село Дмитровку Днепровского уезда. 9 июля Таврическая Духовная Консистория вновь запретила П. Мочульскому священнослужение, «так как был изобличен в нетрезвой жизни, не примирился с женой и детей не имеющего». В том же 1865 году Таврическая Духовная Консистория вела расследование по делу «об оговоре священника Петра Мочульского в преступной связи с крестьянкою Мариею Рыженковою». 6 декабря 1865 г. в праздник Св. Николая сельская община, собравшаяся в храме, не допустила нетрезвого П. Мочульского к священнослужению и сообщила в Таврическую Духовную Консисторию. В результате духовное руководство Таврической епархии пришло к выводу: «Мочульский известен всем и каждому как пьяница и негодяй, незаслуживающий поступками своими и священнического сана…».

18 февраля 1866 г. решением Таврической духовной консистории П. Мочульский «приговорен к посылке в Кизилташскую киновию с запрещением священнослужения и ношения рясы, в труды и послушание под строгим надзором настоятеля, на некраткое время, до искреннего раскаяния и исправления…».

2 марта ему был выслан документ для следования к месту назначения, но, как стало известно позднее, П. Мочульский до конца апреля так и не выехал в Кизилташскую киновию, «предаваясь пьянству». Ничего не осталось, как принудительно доставить его под начало игумена Парфения для отбытия епитимии (наказания). П. Мочульский, единственный из епитимийцев, направлявшихся в Кизилташ, находился в обители 22 августа 1866 г., в день исчезновения игумена Парфения и последовавших затем розысков. 5 сентября того же года его перемещают в Бахчисарайский скит, а в ноябре - в Инкерманскую киновию. В январе 1867 года в связи с возобновившимся пьянством, П. Мочульского вновь помещают в Бахчисарайский скит, откуда он в августе 1868 г. совершает побег, был обнаружен и 6 сентября вновь отправлен на епитимию в Кизилташскую киновию, откуда 20 марта 1869 года пишет прошение в Таврическую Духовную Консисторию, в котором указывал: «…потеряв надежду на получение места и не имея сил более оставаться в монастыре и исполнять монашеские послушания, просит снять с него - Мочульского - сан…»

Таврическое духовное руководство, потеряв всякую надежду к его «духовному выздоровлению», окончательно пришло к выводу, что П. Мочульский: «…в монастырях под надзором жить не хочет, а без надзора жить не может… данные в Консистории письменные обещания исправиться, от нетрезвости нарушал, находясь в монастыре, Мочульский умышленно поступал так, чтобы настоятель ходатайствовал о перемещении его, Мочульского, в другой монастырь: то ленился в исполнении послушаний, то самовольно отлучался от монастыря… Посему Консистория решила удовлетворить прошение Мочульского, снять с него священнический сан, уволить его из духовного звания, так как в течение семилетнего священствования Мочульский почти постоянно находился под запрещением в священнослужении из-за нетрезвого и буйного характера…»

Из представленного обозрения монашеской братии Кизилташской киновии, с осени 1858 по август 1866 гг. возглавляемой игуменом Парфением (Поликарпом Журавским), а также эпитимийцев, направляемых в 1866 году в обитель «на труды и исправления», напрашиваются несколько выводов.

- В годы главенства в киновии игумена Парфения численность монашеской братии вовсе не возрастала, а сократилась вдвое: в 1858 г. киновию покинули рясофорный монах Иосаф, послушник Петр Федоров; в 1859 г. - иеромонах Сергий, послушник Кузьма Михайлов; в 1861 г. - рясофорный монах Митрофан; в 1864 г. - иеродьякон Иоанникий, послушник Лев Федоров; в 1865 г. - иеродьякон Трифилий.

- С прибытием в 1858 г. в киновию игумена Парфения никто в последующие годы (1859 - 1866 гг.) из монахов, послушников и эпитимийцев, на время прибывающих в обитель, не изъявил желания остаться. Говоря мирским языком, киновия не стала для них родным домом, а настоятель Парфений - заботливым отцом, духовником, воспитателем. Окружение Парфения состояло всего из трех преданных монахов: Павла (Патомия), Афанасия и Симеона.

IV. За монастырской оградой

В работах, посвященных этапам жизни и деятельности игумена Парфения, протоирей Николай Доненко неоднократно прибегает к сомнительным утверждениям. В частности, «20 августа 1858 года игумен Парфений был назначен настоятелем Кизилташской киновии. С присущими ему энергией и талантом… он стал устраивать и преображать древнюю обитель».

Как известно, Кизилташская киновия основана в 1853 г. Ко времени назначения игумена Парфения обитель существовала лишь пять лет и вовсе не являлась «древней», скорее находилась в «младенческом возрасте». Автор также считает, что «из абсолютной разрухи и нищеты, без посторонней помощи (и даже сочувствия), при фактической неграмотности насельников киновии он смог добиться результата…».

Протоирей Николай Доненко в подтверждение приводит отрывок из «Очерков Крыма» Евгения Маркова об игумене Парфении: «Он первый от зари до зари работал… Горсть монахов помогала ему, рабочих нанимать было не на что… Он просекал дороги, ломая камень, пилил доски, жег известку и кирпичи, прививал черенки в лесных грушах, разбивал виноградники, копал колодцы.

Из пещерки в скале сделался целый скит с двумя гостиницами, с церковью, с кельями и разными службами. Лес кругом обратился в сад, в огород, в виноградник, в хлебное поле, застучала мельница на высоте гор, завелся табун лошадей и рогатый скот… Он был мастак во всем: архитектор, инженер, столяр, печник, садовник, скотовод, что хотите…».

Действительно, Е. Марков в 1866-1870 годах находился в Крыму, лично совершил поездку и ознакомился с монастырем. Но чрезмерное восхваление порождает, как известно, сомнение, все ли на самом деле соответствует исторической действительности? Прежде всего обратимся к свидетельству самого игумена Парфения, относящемуся к 1865 году, из которого явствует, что обитель вовсе не благоденствовала и процветала: «Кизилташская киновия по положению своему в горной части Крыма находится. Пахотной земли не имеет, весь нужный для прокормления продукт покупает в Одессе, Карасубазаре и иногда в Симферополе, и даже в Бердянске… от епархиального начальства киновия ни содержания, ни денег, и никакой защиты от разбойников и грабителей не имеет, следовательно, предоставлена во всем самой себе, за исключением только того, что киновия должна давать отчет консистории к новому году…». В предыдущем материале опубликованы выдержки из ежегодных отчетов игумена Парфения в Таврическую духовную консисторию о численности монашеской братии, характеристики иноков, сведения о выполняемых ими трудовых повинностях, послушаниях.

На основании изучения отчетов установлено, что в 1861-1866 годах в Кизилташской киновии постоянно находились, не включая настоятеля, лишь трое монахов («горсть монахов», как справедливо пишет Е. Марков). Читая протоирея Н. Доненко, Е. Маркова, уподобляющих игумена Парфения самому Петру I, подспудно и справедливо начинают одолевать смутные сомнения.

Если братия, совместно с игуменом работала «от зари до зари», то кто в киновии проводил богослужения? Каким образом «без посторонней помощи (и даже сочувствия)», не получая «от епархиального начальства ни содержания, ни денег», всего «горсть монахов» ежедневно, одновременно, в течение нескольких лет могла строить две гостиницы, церковь, мельницу, кельи, хозяйственные постройки, дороги, выращивать хлеб, растить виноградники, пасти скот, табун лошадей и т. п.?

Ответы на вопросы и сомнения, содержат архивные документы: ежегодные отчеты игумена Парфения в Таврическую духовную констисторию по приходно-расходным суммам, поступавшим в киновию в 1861-1866 годах.

Архивные источники свидетельствуют, что 30 декабря 1861 года игуменом Парфением сдана в Таврическую духовную консисторию приходно-расходная книга, а 2 января 1862 года комиссия, изучив показатели, отметила: «…ведена исправно… шнур и печать в ней целы, в течение 1861 года с остатком от 1860 года поступило в приход 1772 р. 32 коп. в расходе 1760 р. 66 коп. Запись на 1 января 1862 года в остатке 11 р. 66 коп…». Год спустя, 28 декабря 1862 года игумен Парфений представил «Отчетность Кизилташской Стефаносурожской киновии о приходе, расходе и остатке суммы, а также формулярный список о монашествующей братии…», а 10 января Таврическая духовная консистория, сверив показатели отчета, отметила: «…в течение 1862 года с остатком от 1861 года поступило в приход: 1678 р. 6 коп., в расход: 1652 р. 61 коп. Запись к 1 января 1863 года в остатке 25 р. 45 коп.».

В 1863 году в приход киновии поступило 1112 р. 1 коп., в расходе - 1060 р. 95 коп., в остатке 51 р. 6 коп. Отчеты игумена Парфения в последующие 1864-1865 годы представляют еще больший интерес, так как в отчетах указаны и статьи расходов: «…в 1864 году с остатком от 1863 года поступило в приход 1219 р. 27 коп.

Расход:

а) на содержание братии и рабочих пищею 475 р. 25 к.

б) на одежду, обувь и др. предметы 216 р. 54 к.

в) на постройку и др. экономические надобности 525 р. 75 к.

к 1 января 1865 года в остатке 1 р. 76 коп.».

В 1865 году игуменом Парфением указано: «Поступило в приход 1625 руб. 90 коп., в расход а., на содержание братии и рабочих 422 руб. 75 коп. б., на одежду, обувь и проч. 193 руб. 24 коп. и в., на постройку и другие экономические расходы 906 руб. 71 коп., а всего 1522 руб. 70 коп… к 1 января 1865 года в остатке 103 руб. 20 коп.».

Сведения с 1 января по 1 сентября 1866 года представлены в Таврическую духовную консисторию иеромонахом Николаем, новым заведующим Кизилташской киновии: «… с 1 Генваря по 1 Сентября 1866 года поступило при покойном Игумене Парфении а., в приход 1247 руб. 62 коп. и б., в расход на содержание монастырской братии и рабочих 198 руб. 38 коп. На одежду и обувь и прочее 138 руб. 14 коп.; на постройку и другие экономические расходы 1058 руб. 39 коп., всего 1394 руб. 91 коп., передержано 147 руб. 29 коп.». (Перерасход средств (порядка 150 р.) в период с 1 января по 1 сентября 1866 года свидетельствует о том, что игумен Парфений располагал неучтенными, «свободными» финансовыми возможностями).

К сожалению, отчеты 1858-1860 годов еще не обнаружены. Так как Таврическая духовная консистория образована в 1860 году, мы располагаем, в частности, сведениями за 1861-1866 годы. В вышеуказанный период на счета киновии поступило 8655 руб. 18 коп., а израсходовано 8609 руб. 37 коп. По тем временам это немалые средства, позволяющие жить безбедно «горстке монахов» Кизилташской киновии, нанимать рабочих, приобретать необходимые стройматериалы и заниматься обустройством обители.

В этой связи утверждения протоирея Н. Доненко, других авторов о крайне затруднительном финансовом и материальном положении киновии и ее настоятеля не соответствуют исторической действительности.

Весной 1869 или 1870 годов. Евгений Марков лично посетил обитель и, в частности, отметил: «…Въехали мы в совершенно тихий, словно вымерший монастырь. Никто не вышел навстречу, никто случайно не встретился. Гостиница для приезжих стояла с закрытыми ставнями… Хозяйственная физиономия совершенно заслоняла иноческую. Только и видишь: стойла, хлевы, погреба для разных припасов; тут конная мельница, птичники, молочня, там виноградник, тщательно перекопанный, там сад, там огород, на всяком шагу хозяйственная упряжь, хозяйственный инструмент… Цветничок с дорожками, с клубами, с виноградною крытою аллейкою… Два домика для монахов, крошечная церковь - все скромность и простота».

Итак, маленькая церквушка, две кельи, гостиница, мельница, хозяйственные постройки - на этом можно и завершить перечень достижений игумена Парфения, восемь лет являвшегося настоятелем и израсходовавшего на «скромные», «крошечные», «простые» постройки (без данных на 1858-1860 гг.) 8609 рублей серебром.

После загадочного исчезновения деятельностью настоятеля Кизилташской киновии заинтересовались и в столице империи. В письме епископу Таврическому и Симферопольскому Алексию от 15 октября 1866 года обер-прокурор Синода Юрий Толстой обращается с просьбой: «Препровождая… газету «Голос» за текущий год, в коем помещена корреспонденция из Одессы о пропавшем без вести Настоятеле Кизилташской обители Игумене Парфении, имею честь покорнейше просить Вас… почтить меня уведомлением, в какой степени верны передаваемые в этой статье сведения об о. Парфении…».

7 ноября 1866 г. в ответном письме епископ Алексий особо выделил: «… передаваемые в статье об Игумене Парфении сведения верны, но только преувеличенно восхваляя покойного, автор статьи доходит часто до неправдоподобного, самый наглядный пример того найдете (в Кизильташе) виноградные сады, цветники… словом, найдете все, что право, так редко в Крыму, ибо кто же может поверить, будто в нашем краю садов и цветов составляют редкость видимые в несколько десятков кустов виноградники и такие же ничтожные цветники в Кизильташской убогой киновии?».

Как видим, епископ Таврический и Симферопольский Алексий был вовсе не в восторге результатами деятельности игумена Парфения по обустройству Кизилташской киновии. Но почему всеми безудержно восхваляемый настоятель на самом деле так мало проявил внимания вверенной ему епархиальным руководством «убогой обители» и малочисленной братии? Ответить на поставленный вопрос однозначно сложно, можно лишь предполагать, что частью средств (и притом немалой) игумен, вероятно, самовольно распоряжался не по назначению, а в целях личного обогащения. В Государственном архиве АРК все еще не выявлены документы, свидетельствующие о том, получал ли игумен жалование из государственной казны, положенное по закону лишь в штатных монастырях. Как известно, по проекту архиепископа Иннокентия, содержания из государственной казны для создаваемых в Крыму обителей не предусматривалось. Решение Синода 20 марта (11 апреля) 1850 г. также, в частности, гласило: «… учредить немногочисленные Монашеские пустынножительства… Число монастырствующих ограничить… Скиту и киновиям содержаться своими трудами и приношениями богомольцев без всяких из казны издержек…».

В связи с вышеизложенным, интерес вызывают источники финансовых поступлений в монастыри. Необходимо особо отметить, что благие намерения о бедном и скромном пустынножительстве остались лишь на бумаге. Как свидетельствуют архивные источники, после одобрения Синодом Русской православной церкви проекта создания в Крыму Русского Афона архиепископ Иннокентий «для поддержания означенных учреждений взял в Русском обществе Пароходства и Торговли 149 акций.., считая за акцию по 150 руб. на сумму 24350 руб., но денег сих полным взносом Обществу не уплатил. Впоследствии Православие Русского Общества Пароходства и Торговли с согласия Херсонского Епархиального Начальства продало 50 акций, принадлежащих упомянутым обителям за 11614 руб. и этими деньгами вместе с дивидентом за 1857 год в количестве 1607 руб. 23 коп. оплатило 88 акций, а 11 акций, принадлежащих Херсонской Обители, оплатил Настоятель Игумен Евгений…».

Тогда, в 1858 году Херсонесская обитель выкупила 28 акций из 99-ти. Лишь несколько лет спустя, 20 июня 1866 года Таврическая духовная консистория рассмотрела вопрос о разделе между Успенским монастырем и киновиями процентов с 81 акции: «… в видах предоставления определенного и постоянного источника к содержанию как Бахчисарайского скита, так и зависящих от него Киновий, на каковой источник они могли бы смотреть как на свою собственность и который могли бы иметь в виду при удовлетворении своих насущных потребностей, полезно было бы раз и навсегда установить порядок раздела упоминаемого капитала между Бахчисарайским Скитом и зависящим от него Киновиями: Инкерманской, Анастасиевской, Косьмо-Дамиановской, Кизильташской и Катерлезской. Всех акций восемьдесят одна. Число 81 с наибольшиею удобностию может быть делимо на девять частей; посему, разделив сии акции на девять паев, каждая из пяти Киновий и Бахчисарайский Скит получат по девять акций: за тем остается еще три пая или двадцать семь акций. Но как Бахчисарайский Скит… нуждается в больших средствах к своему безбедному существованию нежели Киновии, то и остальные двадцать семь акций предоставить в собственность Бахчисарайского скита, как главного. Таким образом Бахчисарайскому Скиту отделить тридцать шесть акций, а остальные сорок пять акций разделить по девяти на каждую Киновию и именно: Инкерманскую, Анастасиевскую, Косьмодамиановскую, Кизильташскую и Катеролезскую. Применительно сему разделить и полученный за 1865 год на означенные акции дивидендами… 232 рубля: в каждую из поименованных пяти киновий отослать по 258 руб. - всего 1290 рублей, а остальные затем четыре части и именно 1033 рубля оставить в распоряжение Успенского Скита. Таким же порядком дивиденд разделять между Бахчисарайским Скитом и киновиями и на будущее время…».

Как следует из архивных источников, в 1865 году на счета Кизильташской киновии поступило всего 1625 руб. 90 коп., из них 258 руб. за счет процентов с акций Русского общества пароходства и торговли. Оставшиеся источники доходов обители пока в архиве не выявлены.

Между тем игумену Парфению совершенно претило пустынножительство, он имел возможность приобрести за свой счет дорогие одеяния, золотой крест, коня, английское седло и т. п. Так, к примеру, 15 января 1866 года игумен обращается в Таврическую духовную консисторию с просьбой разрешить ему носить приобретенный на личные средства золотой крест, учрежденный 12 июля 1864 года в честь завоевания Кавказа. В пояснении указывалось: «…прослужив в должности Священнослужителя в Кавказской Армии при черноморских линейных батальонах с начала 1852 года до конца 1855 года… В воспоминание чего… приобрел покупкою Высочайше утвержденный для служивших в Кавказской Армии золотой крест и желает носить оный, как знак, что и он принадлежал к славной Кавказской Армии, с которою разделял труды и опасности в последнее военное время и в особенности при уничтожении Новороссийска Англофранцузскими судами 28 Марта 1 и 2 апреля 1855 года, когда он находился на приморской батарее под неприятельскими выстрелами для исправления христианских треб над убитыми и раненными воинами…».

18 января 1866 года консистория, заслушав рапорт игумена, вынесла решение: «…на основании правил о знаке, учрежденном в память покорения Кавказа, имеет право носить этот знак и показывать это в послужном списке. О чем и послать ему указ…».

Примерно за четыре месяца до исчезновения, 22 августа 1866 года (т. е. в апреле-мае 1866 г.) игумен также приобрел у жителя дер. Токлук Умера Билял-оглу мерина шести лет, темно-рыжей масти, с тавром и белым «носочком» у правого копыта. Для удобства езды верхом игумен приобрел дорогое английское седло, обтянутое кожей.

21 августа 1866 года, покидая Кизилташскую киновию, по свидетельству очевидцев, игумен Парфений был одет в черный атласный кафтан, байковую черную шляпу, башлык, кушак и сапоги.

Источники личных финансовых доходов настоятеля Кизилташской киновии не выявлены. В нарушение установленных законодательством правил, предназначенные для расходов средства в киновии содержались не в ризнице, а в доме настоятеля. Ключи находились не у казначея, а статьи расходов определялись не советом братии, а самим настоятелем.

Фактически игумен Парфений, установив собственную бесконтрольную власть во вверенной ему обители, злоупотребляя своим положением, самовольно распоряжался финансовыми поступлениями в киновию. О совершавшихся финансовых злоупотреблениях и нарушениях отчетности свидетельствуют архивные источники: «…по случаю неизвестной отлучки Настоятеля Кизилташской Киновии Игумена Парфения, на основании определения Консистории утвержденного Его Превосходительством, послан был в упомянутую киновию для поверки имущества оной Иеромонах Крестовой церкви Петр, который при рапорте от 31 Августа представил составленный им Акт следующего содержания…

1. Церковное и ризничное имущество… находится в целости.

2. Вещи экономические, а также постройки все в целости.

3. Хозяйство, как то: рогатого скота по описи значится одиннадцать штук, а налицо девятнадцать штук; две лошади, а третья лошадь не значится в описи, которая и взята игуменом Парфением.

4. Приход и расход денег не вписан в шнуровую книгу, выданную из Таврической Духовной Консистории на 1866 год; а по черновой книге значится в приходе от 1 Генваря по 16 Августа сего года 1247 руб. 62 коп.; а в расходе от 1 Генваря по 15 августа сего же года 1394 руб. 91 коп. сер. (перерасход средств порядка 150 руб.).

5. В Келие Игумена Парфения… деньги найдены в комодном ящике, запертом Игуменом Парфением… и в нем найдено: а) Золотою монетою 20 руб. 60 коп. б) Серебряною 125 руб. 50 коп. в) кредитными билетами 393 руб. г) Медною 120 руб. 45 коп. а всего шесть сот пятьдесят девять руб. и пятьдесят пять коп. 659 руб. 55 коп. серебром.

6. Монастырский банковый билет на 400 руб. серебром.

7. Пять билетов по 100 руб. внутреннего 5% с выиграшами второго займа 1866 года…

8. Пакет с тремя печатями и подписью «Банковые 5% с выиграшами второго займа пять билетов, принадлежащих Дарье Ивановне Рудневой».

9. В кружке, хранящейся в церкви, запертой, от которой ключ находился в келье Игумена Парфения. Найдено свечной суммы 24 руб. 20 коп. церковной 55 руб. всего семдесят девять руб. и двадцать коп. 79 руб. 20 коп.

А всей общей суммы налицо, кроме билетов семь сот тридцать восемь руб. и семдесят пять коп. 738 руб. 75 коп. серебром.

10. В келье Игумена Парфения, кроме вышеозначенного, найдено еще белье, рясы, чайных серебряных ложечек 84 пробы 6 штук, чайное ситечко серебряное, серебряный ковшик той же пробы, куб медный для кровопускания, две подзорные трубы - большая и малая, золотые карманные часы, наперстный крест на цепи, крест и медаль бронзовые в память войны и крест за Кавказ и другие хозяйственные мелочи…».

Итак, архивные документы свидетельствуют, что в «убогой» Кизилташской киновии келья игумена Парфения представляла собой едва ли не сокровищницу. Поэтому после исчезновения настоятеля руководство епархии позаботилось о сохранности ценностей: «… келья, в которой жил Игумен Парфений, в которой хранится после него имущество и сундучок с деньгами и другими ценными вещами, усматривается небезопасно от нападения людей, склонных к воровству, ибо стоит в отдалении от прочих жилых помещений, и некому защитить сие в случае нападения похитителей, так как в Киновии всей братии с Настоятелем, не более трех человек…».

В этой связи, по распоряжению епископа Таврического и Симферопольского Алексия деньги и ценности было предложено перевезти на хранение в Феодосийское уездное казначейство. Но, как выяснилось, «… в означенном сундучке в числе прочих денег заключается серебряного и медного монетами около 250 руб., что составляет немалую тяжесть, и один человек не в состоянии поднять оный, для отсылки же его в Феодосийское Казначейство необходимо двух человек с подводою…».

Завеса мифов и легенд, скрупулезно созданных Русской православной церковью, российскими исследователями, авторами периодических изданий второй половины XIX - начала ХХ веков вокруг идеализированной личности Поликарпа Журавского - игумена Парфения, настоятеля Кизилташского монастыря, непременно рассеется с изучением и публикацией сохранившихся архивных источников, содержащих объективную, правдивую информацию.

V. Миф о «смертельной опасности»

Особое место, если не главное, в работах протоирея Николая Доненко отведено противоречиям, якобы возникшим в отношении игумена Парфения с окружавшим киновию коренным населением: «…ставшие роковыми, столкновения с местными татарами, которые без зазрения совести вырубали лес. Объясниться с ними отцу Парфению не удавалось ни на бытовом, ни на административном уровне… отец Парфений говорил и действовал только по христианской совести… Не имея сил разорвать круговую поруку и бюрократический формализм на месте, он обратился к Таврическому губернатору Солнцеву, но безуспешно… удостоверившись в безнаказанности, татары продолжали бесчинствовать и воровать…»

К сожалению, поиск обращения настоятеля Кизилташской киновии к губернатору в фондах Государственного архива в АРК пока не увенчался успехом, но мы располагаем реакцией на это письмо епископа Таврического и Симферопольского Алексия и Таврической духовной консистории: «В марте 1863 года Игумен Парфений обращался к исправлявшему должность Начальника Таврической Губернии Действительному Статскому Советнику Солнцеву с письмом, в котором, упоминая о претензии Киновии к владельцу Феодосийского уезда Вицману, поместил также выражения, которые показывают в писавшем недостаток должностного уважения к лицу Начальника Губернии и которые до того неприличны, особенно для лица духовного, занимающего видное место в служебной Иерархии, что дают повод усомниться точно ли это письмо писано О. Парфением. По поводу этого письма, о содержании которого Солнцевым доведено было до сведения Обер Прокурора Святейшего Синода, Его Преосвещенством Епископом Таврическим 25 Мая того же года сделан Игумену строгий выговор за безрассудное письмо, с тем чтобы это вносимо было в послужной его список…»

Как видим, о крымских татарах, тем более о таракташцах, по крайней мере, в отзывах ни слова.

В связи с обвинениями протоирея Н. Доненко крымских татар («…удостоверившись в безнаказанности, татары продолжали бесчинствовать и воровать… Со временем утратив чувство опасности и вины, татары стали пользоваться монастырским добром, как своим собственным») необходимо обратиться к истории земельных отношений в Крыму.

Исследователи истории, социально-экономических отношений в Крыму отмечают наличие сельских территориальных общин (джемаат или эхали), сформировавшихся в эпоху раннего средневековья в земледельческих регионах полуострова. Ко времени завоевания ханства Российской империей насчитывающий более чем тысячелетнюю историю общинный строй являлся традиционным в Крыму древним свидетельством остатков родо-племенных отношений с характерным совместным владением и пользованием территории - лесами, сенокосами, пастбищами, коллективным возделыванием пахотных земель, распределенных по паям среди свободных, незакрепощенных общинников. В эпоху раннего средневековья общинный строй господствовал как в многочисленных деревнях татов и урумов восточного и юго-западного Крыма, так и в земледельческих поселениях тюркских родов и подразделений племен в степной части полуострова. Сельские общины, объединенные внутренней дисциплиной, иерархией, вековыми установлениями, успешно занимались земледелием, садоводством, виноградарством, огородничеством, отгонным животноводством, рыболовством, ремеслом.

В XIV веке ислам провозглашается государственной религией Джучиева Улуса (Золотой Орды), а также на территории Крымского улуса, позднее в Крымском ханстве. Вместе с тем, мусульманское право не противоречило вековым крымским традициям, развило феодальные отношения и юридически закрепило древний институт сельских территориальных общин.

В Крымском ханстве сельская община (джемаат) являлась социально-экономической единицей, признавалась властью и имела право выступать в качестве юридического лица в судебных разбирательствах. Земли сельской общины носили название арази-муштерек и являлись общей собственностью.

Исследователи истории крымскотатарского землевладения в эпоху средневековья (Ф. Лашков, Г. Блюменфельд, А. Якобсон и др.) также признавали: «…поселяне, жившие в пределах султанского домена, пользовались как и в ханских землях, выгоном и лесом… Кроме выгона поселяне пользовались и лесом… в силу основного воззрения мусульман, что все существующее без помощи человеческого труда не может быть чьей-либо исключительной собственностью. На этом основании и лес не может быть исключительной принадлежностью кого-либо… Как выгоном, так и лесом пользовались помимо собственника и жившие на его земле поселяне, хотя они и пользовались лесом только для своих домашних надобностей…»

Аннексия в 1783 году Крымского ханства Российской империей привела к ликвидации государственности крымских татар, упразднению верховной власти, уничтожению армии, отмене финансовой и правовой системы, административно-территориальных и судебных округов. Таким образом, территория Крымского ханства была превращена в колониальный придаток Российской империи, что отразилось и в земельной политике. Принадлежавшие крымским ханам земли, а также владения беев и мурз, покинувших полуостров, перешли в государственную казну. В течение последующих десяти лет 350 тысяч десятин лучших земель в Крыму розданы даром российской аристократии, фаворитам и фавориткам, чиновникам, помещикам, высокопоставленным военным. В результате масштабного грабежа главного достояния крымскотатарского народа пострадали и сельские общины (джемааты), земли которых переходили в собственность новых владельцев.

В контексте повествования необходимо особо остановиться на судьбе крымских лесов. Основным лесным массивам с ценными породами древесины был придан статус государственных, т. е. были объявлены государственной собственностью Российской империи. Лес, древесина являлись важным стратегическим сырьем, необходимым для строительства российского черноморского флота и военно-морской базы в Ахтиярской бухте. В этой связи крымские леса хищнически вырубались и истреблялись.

Лесами, окружавшими Кызылташ-Кая, издревле пользовались для хозяйственных нужд: строительства жилья, хозяйственных построек, заготовок дров сельские общины крымскотатарских деревень: Таракташ, Суук-Су, Эльбузлы, Шах-Мурза, Отуз, Коз, Токлук. С установлением российского господства лесной массив был изъят из пользования крымских татар-судакцев и роздан новым владельцам. В частности, надворный советник Виноградов и помещик Кашкадамов в середине XIX века жертвуют более 150 десятин горной местности и леса для основания Кизилташской киновии. Новый частный владелец - монастырь ревностно охранял свои владения от «воровства, посягательств» ограбленных таким образом коренных жителей-судакцев. Подобное земельное имущественное противостояние характерно не только для Кизилташского монастыря. В 60-х годах XIX века к Таврическому губернатору, в другие учреждения обращались крымские татары, жители деревень Кутлак, Ворон, Ай-Серез, Шелен, Капсихор, Ускут, Буюк-Ламбат, Гурзуф, Ай-Василь, Дерекой, Теберти, Сюйрюташ, Айлянма, Дуванкой и др. о том, что «лес, принадлежащий им, казна отобрала в свое ведомство», о запрете выпаса коз в лесах, взыскиваемые штрафы за рубку леса, взымание большой платы за проезд через земли частных владельцев и т. п., при этом требуя «…свободного пользования лесом, как собственности их, доставшейся им по наследству от предков их».

Е. Марков, находившийся в Крыму в 1866-1870 годах, был очевидцем этих событий: «Ялтинские соседи точно также жалуются на князя Воронцова… Но больше всего обижаются татары на захват воды. «Вся наша вода у князя!» - говорят они… Татары Дерекоя, Ай-Василя, Аутки ограничены теперь еще одним обстоятельством. Они почему-то уверены, что все их леса отобраны в казну. Меня очень заинтересовало это странное обстоятельство, и я наводил о нем справки. То, что я узнал, оказалось еще гораздо более интересным, хотя, вместе с тем, и гораздо более отрадным… вопрос этот решен по частному случаю, и, так сказать, втихомолку самим правительством, притом в таком решительном и крайнем смысле, о котором никто из нас не смел думать…

Все леса, общественные и частные трех южных крымских уездов (Симферопольского, Ялтинского, Феодосийского), по особому распоряжению правительства, отданы в особое владение земства и подчинены специальному заведованию казенных лесничеств…»

Леса отобрали, не компенсировав при этом убытки сельских общин и других владельцев. Поэтому «ворами и грабителями» являлись не крымские татары, как это утверждает протоирей Н. Доненко, а российская колониальная власть в Крыму.

В 1863 году подобный конфликт возник между настоятелем Кизилташского монастыря и токлукцами, показавшими в суде, что ехали через лес и остановившись на отдых пустили пастись волов на земле отузского татарина Вели. В свою очередь игумен Парфений утверждал, что токлукцы потравили монастырское пастбище: «…вынужденное мною их преследование и потом учиняемые мне побои действительно произошли…».

20 апреля 1863 г. в рапорте епископу Алексию игумен просил архиерея «…защитить меня в настоящем деле, иначе нет возможности охранять монастырские интересы кому бы то ни было от разбойников и грабителей…».

26 апреля 1863 года в Таврической духовной консистории, заслушав жалобу настоятеля, вынесли решение: «…Игумен Парфений… не представляет к обвинению причинивших ему обиду татар никаких доказательств, кроме собственного личного уверения: то Консистория не находит достаточного законного основания к поддержанию его жалобы…». Но вместе с тем, Таврическая духовная консистория с целью предотвращения последующих конфликтов 6 мая 1863 года обратилась к Таврическому губернатору с просьбой «… сделать распоряжение, дабы Татарам окрестных с Кизилташской Киновией деревень, сделано было, через кого следует внушение о неприкосновенности Монастырского достояния и, в случае нужды оказываема была законная защита Монастыря от несправедливости Татар…».

Возмущенный игумен Парфений 18 мая 1863 года в прошении к епископу Алексию просил отставки: «Так как я в нанесенной мне Токлукскими Татарами и Судакским поселенцем Висманом обиде, со стороны Духовного Начальства не нашел никакой законной защиты, но, напротив, встретил противодействие, то не желая более подставлять свою грудь под удары татар, покорнейше прошу Ваше Преосвященство сделать зависящее распоряжение как о принятии от меня Кизильташской Киновии и обязанности по постройки церкви Св. Параскевы…».

Просьба Парфения об отставке не была принята епископом Алексием, одновременно феодосийским полицейским управлением крымские татары - жители дер. Токлук были предупреждены об уголовной ответственности за нарушение границ владений монастыря. Русская православная церковь являлась частью государственного аппарата Российской империи, следовательно интересы и права духовенства, церквей, монастырей охранялись не только церковным правом и установлениями, но и государственными законами и учреждениями. Архивные материалы Государственного архива в АРК также свидетельствуют о том, что ежемесячно (!) стряпчие (чиновники ведомства прокурора, правоведы, наблюдавшие за правильным ходом дел) Симферопольского, Феодосийского, Ялтинского, Евпаторийского, Перекопского, Днепровского и Мелитопольского уездов представляли Таврическому губернскому прокурору рапорты и ведомости о церковных и монастырских имуществах, находящихся в судебных производствах, спорах с частными и физическими лицами, посягавшими на их владения и права.

За восемь лет (1858-1866 гг.) управления Кизилташской киновии игуменом Парфением в архивных источниках зафиксирован лишь один конфликт настоятеля с крымскими татарами, к тому же не с таракташцами, а выходцами из соседней деревни Токлук. Однако именно этот единственный конфликт, а именно пастьба волов, во время отдыха при переезде через лесной участок монастыря, послужил основанием протоирею Н. Доненко обвинить крымских татар в «религиозном фанатизме», «злом умысле», «бесчинствах», «воровстве» и главное - исходившей от них настоятелю смертельной опасности. Автор не жалеет отрицательных, негативных эпитетов, характеристик по отношению к крымским татарам, его главная задача - создать образ фанатиков, воров, убийц.

Необходимо особо подчеркнуть и обратить внимание на то, что протоирей Н. Доненко, не придерживаясь хронологически-поступательного, исторически объективного повествования, преднамеренно опускает изложение событий, происходивших в последующие три года: с 1863 по1866 гг. Автор, подходя избирательно к освещению архивных источников, умышленно стремился исказить исторические факты и представить во главе повествования якобы противоречия игумена Парфения с крымскими татарами, тогда как именно в эти годы (1863-1866 гг.) разгорелся острый бескомпромиссный конфликт настоятеля с руководством Таврической губернии и епархии.

VI. Игумен Парфений «неверием одержим»

Восемь лет (1858-1866 гг.) игумен Парфений возглавлял Кизилташскую киновию, но биографы как-то однобоко выделяя его «разнообразные способности, организаторский и хозяйственно-административный талант», «энергию, предприимчивость и хозяйственную опытность», характеризуя его как бывалого эконома, архитектора, инженера (тогда как в юности Поликарп Журавский закончил лишь уездное училище), старательно умалчивают о его духовных, религиозных деяниях. Ведь ежедневные хозяйственные и организационные вопросы по уставным положениям монастырей возлагались и входили в круг прямых обязанностей келаря, а не настоятеля.

Игуменами монастырей духовное епархиальное руководство в первую очередь назначало священнослужителей, подвергнутых испытаниям, прошедших строгую проверку и выделившихся особым благочестием, безупречным соблюдением обетов, что было залогом нравственно-религиозного влияния на братию и на верующих. Именно настоятель, обладавший благочестием, религиозностью, самодисциплиной, образованностью, мог обеспечить успешную религиозную деятельность монастыря как образца истинно нравственной и трудовой жизни.

Не кто иной, как настоятель или игумен олицетворял авторитет Русской православной церкви, идеологические принципы монашества, его влияние на окружающее монастырь местное население. В своих работах протоиерей Н. Доненко представляет игумена Парфения «духовно-нравственным ориентиром для всех, кто нуждался в окормлении». Будучи в сане священника, автор, естественно, предпочитает рисовать именно таким образ настоятеля Кизилташской киновии, тогда как архивные источники свидетельствуют об обратном.

Впервые острые противоречия с епархиальным начальством обозначились во время судебных разбирательств игумена Парфения с иностранцем Я. Висманом, затем с крымскими татарами дер. Токлук.

Тогда, в марте 1863 года, настоятель в письме действительному статскому советнику А.Солнцеву исполняющему должность Таврического губернатора, употребил оскорбительные и унизительные высказывания, которые, по мнению Таврической духовной консистории, «…до того неприличны, особенно для лица духовного, занимающего видное место в служебной Иерархии, что дают повод усомниться точно ли это письмо написано о. Парфением».

Содержание письма А. Солнцев довел до сведения обер-прокурора Синода. 20 апреля 1863 года в рапорте епископу Таврическому и Симферопольскому Алексию игумен Парфений, не скрывая раздражения, просил защитить его «…от произвола разбойников и грабителей, покровительствуемых властями Таврической губернии».

26 апреля 1863 года в Таврической духовной консистории заслушали жалобу игумена Парфения на жителей дер. Токлук в нанесении ему побоев и убытков монастырю. Принимая во внимание, что «никто не должен быть присужден к наказанию без точных доказательств или явных улик в преступлении», консистория предложила настоятелю подать административную жалобу и обещала оказать помощь и защиту в дальнейшем судебном разбирательстве.

Вместе с тем, с представлением статьи закона Парфению было указано, что «если в жалобе или другой подаваемой в судебное или правительственное место или же какому-либо должностному лицу бумаге будут помещены с намерением выражения, прямо оскорбительные для другого судебного или правительственного места или должностного лица, то виновный в сем подвергается: денежному взысканию от пятидесяти до двухсот рублей или аресту на время трех недель до трех месяцев, смотря по свойству оскорбления…».

На основании вышесказанного пояснения консисторией предписано игумену Парфению следующее: «воспретить ему на будущее время как в обращаемых к Епархиальному Начальству, так и в других бумагах употреблять подобные выражения под опасением ответственности по закону».

Предупреждение в форме указа было отправлено настоятелю Кизилташского монастыря. На этом основании 25 мая 1863 года вынес игумену Парфению строгий выговор с занесением в личное послужное дело.

Игумен Парфений являлся настоятелем Кизилташской киновии - общежительного мужского монастыря, созданного с целью пропаганды аскетических форм отшельничества, суровых послушаний и монашеских трудов. Епархиальным руководством в следующем, 1864 году направляются в обитель на «труды и исправления» подвергшиеся церковному суду и наказанию епитимийцы - священники, нарушившие дисциплину и благочиние. Игумен Парфений в резкой форме возражал и всеми силами противодействовал присылке епитимийцев, ссылаясь на нехватку финансовых средств, продуктов питания, необходимых на их содержание. 20 марта 1865 года в рапорте Таврической духовной консистории игумен Парфений признавая, что «…третье Правило Константинопольского Собора подвергает отлучению от Св. Тайн Настоятелей, не исполняющих распоряжения Епархиального Начальства об исправлении и укреплении посылаемых к ним падших», тем не менее, в очередной раз обращался с просьбой не присылать в киновию епитимийцев - «конокрадов», «подонков», «нетрезвых и неспособных людей».

На просьбы и возражения консистория сделала игумену «замечание» и тем самым вновь спровоцировала его на дерзкий вызывающий ответ: «Я мог рассчитывать на уважение к моей просьбе консисториею, но ошибся, мне грозят отлучением, но эта угроза имеет на меня обратное действие, потому что для меня ни выигрыша не потери нет, нахожусь ли я настоятелем Киновии или буду где-нибудь дворником».

Епископ Таврический и Симферопольский Алексий, ознакомившись с рапортом Парфения и выводами консистории, наложил свою резолюцию: «Приложить к делу и иметь в виду при возобновлении Игуменом подобных неприличий».

Таким образом, консистория в ответ на неподчинение игумена указам и назначениям прибегла к угрозам вплоть до лишения Парфения сана и отлучения. Конфликт разгорелся нешуточный, принципиальный, и ни одна из сторон не собиралась идти на компромисс.

Угрожая лишением сана и отлучением, руководство епархии ожидало покаяния и смирения, однако Парфений был непреклонен. Тогда, на исходе 1865 года епископ Алексий решает лишить игумена Парфения должности попечителя над строительством Топловского монастыря. Об этом узнает настоятель Кизилташской киновии и в письме от 31 декабря 1865 года епископу Алексию бросает открытый вызов: «Ваше Преосвященство Милостивый Архипастырь и Отец! Вчера я был в Топлу, там читал Ваше письмо от 17 декабря к Зотовой и Ламбири, из него узнал, что Ваше Преосвященство согласны дать Зотовой и Ламбири полную свободу для управления Топловским местом и живущими на нем без всякого вмешательства со стороны духовенства… могу надеятся, что и мое назначение в Топловском монастыре без особенного на то желания Зотовой будет неуместно, тем более что взгляды мои на монашество, постановления Вселенских Соборов и все учения Св. Отцов, во многом изменились, я читаю их как историю и во многом не могу согласиться с ними о применимости их учений к разным случаям современной жизни, а при таком взгляде на вещи, я, по совести и убеждениям, не могу сочувствовать и поддерживать размножение монастырей как предмета не достигающего цели. 25 лет прожитые мною в монашеском звании при разных обстоятельствах, достаточны для убеждения, что первые мои взгляды на монашество совершенно неосновательны. Теория и практика - не одно и то же.

В настоящее время я имею много дела в Кизильташе, а быть может в конце Генваря я буду в Симферополе по делам, тогда надеюсь объясниться пространнее.

Вашего Преосвященства

Нижайший Послушник

Игумен Парфений.»

(выделено мной - И.А.)

На письме - резолюция епископа Алексия, датированная 13 января 1866 года: «К делу, в ожидании личного объяснения».

Однако ожидаемого личного объяснения так и не состоялось ни в конце января, как обещал Парфений, ни позднее, вплоть до 22 августа 1866 года. Дело в том, что после фиаско в суде в 1863 году и все усугубляющихся конфликтов с консисторией, игумен, игнорируя руководство епархии, не посещал Симферополь, даже если его вызывали, предпочитая общение на расстоянии, пользуясь услугами почты. За подобные убеждения, а тем более откровенные «еретические» вызовы в совсем недалеком прошлом Русская православная церковь предавала церковному суду, пыткам, анафеме (проклятию), сжигала в срубах или заточала до конца дней в монастырские тюрьмы.

Чистосердечное признание в письме игумена Парфения епископу Таврическому и Симферопольскому Алексию: «взгляды мои на монашество, постановления Вселенских Соборов и все учения Св. Отцов, во многом изменились, я читаю их как историю и во многом не могу согласиться с ними о применимости их учений к разным случаям современной жизни…», согласно идеологии Русской православной церкви, есть не что иное как ересь, подрывающая и отрицающая ортодоксальные учения о троице, кресте, боговоплощении, искуплении, спасении, греховности, отвергающая культ, таинства, монашество, институт духовенства, одним словом, святость церкви.

Поражает откровенностью, прямотой и вторая, заключительная часть письма:

«а при таком взгляде на вещи, я, по совести и убеждениям, не могу сочувствовать и поддерживать размножение монастырей как предмета не достигающего цели.

25 лет прожитые мною в монашеском звании при разных обстоятельствах, достаточны для убеждения, что первые мои взгляды на монашество совершенно неосновательны. Теория и практика не одно и тоже…».

Таким образом, в результате двадцатипятилетнего постижения и осмысления иноческой жизни игумен Парфений пришел к твердому осознанию и убеждению об абсолютной бесполезности монашества и монастырей как идеологического, религиозного института, формирующего мировоззрение, основанного на идеализации старины, патриархальности, прославлении церковных преданий и легенд прошлого, ставших, по сути своей, совершенно чуждыми его миропониманию.

Игумен (в переводе с греч. - букв. «ведущий»), являясь по положению главенствующим в одной из обителей, должен был быть для окрестных мирян образцом христианской нравственности и трудовой жизни. Поэтому принципы Парфения, образ его мыслей вызвали серьезную тревогу и озабоченность у епархиального руководства, с нетерпением ждавшего его прибытия и личного изъяснения. Однако игумен упорно месяцами не являлся в Симферополь, поэтому конфликт настоятеля Кизилташской киновии с епископом Алексием и Таврической духовной консисторией получил свое продолжение и развязку в следующем, 1866 году.

В этой связи необходимо объективно, на базе выявленных в Государственном архиве АРК источников, осветить события 1866 года, до исчезновения игумена Парфения 22 августа.

18 января 1866 года Таврической духовной консисторией заслушан рапорт игумена Парфения и дано разрешение на ношение приобретенного им на личные средства золотого креста, учрежденного в честь покорения Кавказа.

20 января 1866 года Таврической духовной консисторией заслушаны два письменных рапорта игумена Парфения представлением годовых финансовых отчетов за прошедший 1865 год по Кизилташской киновии и Топловскому женскому монастырю.

8 февраля 1866 года Таврической духовной консисторией заслушано дело о нетрезвой жизни священника Петра Мочульского и вынесено решение «… с запрещением священнослужения и ношения рясы, послать в Кизильташскую киновию, в труды и послушание, под строгим надзором Настоятеля, на некраткое время, до искреннего раскаяния и исправления». 2 марта П. Мочульскому высланы по почте необходимые документы для следования к месту исполнения епитимии. Но 20 апреля 1866 г. выяснилось, что П. Мочульский «предаваясь пьянству» к этому времени так и не прибыл в киновию. Тогда Таврической духовной консисторией было принято решение о насильном водворении «падшего» священника в Кизилташскую обитель.

28 апреля Таврической духовной консисторией заслушано дело о послушнике Херсонесского монастыря Гаврииле Ботвиновском, тайно, самовольно бежавшем из обители, но спустя несколько дней явившегося с повинной в консисторию. 3 июня 1866 года епископ Алексий вынес распоряжение по делу Гавриила Ботвиновского: «Подвергнуть виновного исправительному послушанию в Кизильташской Киновии не менее 5 месяцев…».

31 мая 1866 года Таврической духовной консисторией заслушан рапорт настоятеля Кизильташской киновии о том, «…что назначенный на эпитимию в Кизильташскую киновию Священник Бердянского уезда селения Новогригорьевки Василий Дьяков явился в Киновию 1 сего мая и прожив в Киновии до 10 числа оказался к монастырским трудам решительно неспособным жалуясь постоянно на головокружение… Не имея возможности содержать на монастырский счет людей праздных Игумен 10 сего мая отпустил Священника Дьякова к месту его служения…»

Усмотрев в действиях игумена Парфения признаки самоуправства, Таврическая духовная консистория приказала: «Если Священник Дьяков, по усмотрению Игумена, оказался решительно неспособным к монастырским трудам, и его, по хозяйственным расчетам Игумена, нельзя было удержать в монастыре до распоряжения Епархиального Начальства относительно определенной ему епитимии, то следовало бы выслать Дьякова в консисторию, а не отпускать к месту служения без разрешения Начальства, определившего епитимию Священнику Дьякову. Поэтому распоряжение Игумена представляется превышением власти, за которое Игумену следует сделать замечание. Священника же Дьякова, которого о своей болезни никакого свидетельства не представил, побудить к исполнению определенной ему епитимии с удержанием его от священнослужения». 12 июня 1866 года епископ Алексий вынес определение о превышении власти Игуменом Парфением, а 24 июня за № 2071 издан указ о самоуправстве, превышении власти настоятелем Кизилташского монастыря.

Решения и действия епархиального руководства привели к новому витку конфронтации с игуменом Парфением. Получив по почте указ епархиального начальства, настоятель 5 июля пишет в ответ рапорт, в котором укажет:

«Указом Таврической Духовной Консистории от 24 июня сего года за № 2071 мне сделано формальное замечание, будто бы «за превышение своей власти» по поводу отпуска Священника Дьякова из вверенного мне монастыря к своему месту, прежде исполнения им возложенной на него эпитимии <…>

Не известно мне, что сделано с Дьяковым, но мне присудили под статью закона о наказаниях, которого я не признаю законным, и потому возвращаю присланный мне Указ обратно, в распоряжение Консистории. Покорнейше прошу принять к сведению: что самолюбием начальствования я не заражен, и ежели Епархиальному начальству угодно чтобы я оставался еще в Кизильташе Настоятелем, то на будущее время (в ожидании Священника Мочульского и других) я уже буду знать, куда следует отправлять негодных к послушаниям, не ожидая так долго, как это делали с Дьяковым.

Если же Начальству благоугодно будет выдать мне билет для избрания рода жизни, то я ему буду очень благодарен.

1е, потому: что прежние мои понятия, бывшие при поступлении в монашество о святости и непогрешимости Духовенства и его Уставов, давно миновались.

и 2е, что тот кусок хлеба, которым я пользуюсь от монастыря, я надеюсь заработать и в другом месте без риска попасть под суд». (выделено мной - И. А.)

Суть рапорта свидетельствует о логическом продолжении противостояния двух конфликтующих, противоборствующих сторон. Неслыханный по своей дерзости очередной письменный выпад, направленный уже в Таврическую духовную консисторию (прежний от 31 декабря 1865 года был адресован самому епископу Таврическому и Симферопольскому Алексию), свидетельствует о глубоком разочаровании и, как следствие, неуважении к духовному начальству, выраженному в непризнании игуменом Парфением законным указа епархиального руководства от 24 июня 1866 года, о превышении им властных полномочий.

Но еще более беспрецедентным поступком является отсылка им указа вместе с вызывающим по содержанию рапортом руководству Таврической епархии: «…мне присудили под статью закона о наказаниях, которого я не признаю законным, а потому возвращаю присланный мне Указ обратно, в распоряжение Консистории…».

Вместе с тем, в рапорте игумен предложил и свое видение выхода из затянувшегося конфликта. В случае сохранения за ним должности настоятеля Кизильташской киновии, он брал на себя обязательство отправлять «негодных к послушаниям» обратно в консисторию, а не к месту священнослужения.

Однако «Если же Начальству благоугодно будет выдать мне билет для избрания рода жизни, то я ему буду очень благодарен…».

В этом обращении заключена просьба игумена Парфения к епархиальному руководству мирно разрешить конфликт, т. е освободить его от должности настоятеля, вывести из духовного сана, выдать его документы «… для избрания рода жизни…».

В заключении рапорта игумен-бунтарь указал причины и дал разъяснение своим нынешним твердым убеждениям, сформировавшимся за двадцать пять лет, проведенных в монашестве. Он совершенно потерял веру в святость Русской православной церкви, непогрешимость духовенства, справедливость, а значит, глубоко ошибся в выборе жизненных принципов и идеалов и потому полностью разуверился в необходимости продолжать монашеский «духовный подвиг». Будучи настоятелем монашеской обители, игумен Парфений многое знал и был свидетелем негативных процессов, происходивших в духовной жизни Таврической епархии, тщательно скрываемых церковью за стенами монастырей, превращенных, изъясняясь нынешней терминологией, в исправительно-трудовые колонии (ИТК) для отбывавших наказания священнослужителей.

Хранящиеся в фонде Таврической духовной консистории Государственного архива в АРК источники содержат многочисленные сведения о должностных проступках и преступлениях священнослужителей Таврической епархии: пьянство, нанесение побоев, оговоры и доносы друг на друга, воровство, ограбления, ростовщичество, грубое и жестокое обращение с родителями, супругой, прелюбодеяния, обольщение и незаконное сожительство, изнасилования, незаконное прижитие детей, избиение прихожан, нерадение к службе, служение литургии в нетрезвом виде, проведение церковных служб без соблюдения законных постановлений, неуважение святынь церкви, вымогательство, платы за венчание, насильственное венчание несовершеннолетних, выдача ложных свидетельств и др.

Осужденные церковным судом «падшие» священнослужители направлялись также и в Кизилташскую киновию для отбывания срока наказания и исправительно-трудовое воспитание (В. Дьяков, П. Мочульский, Г. Ботвиновский, иеродьякон Трифилий и др.). Отношение к ним игумена Парфения было резко негативным, так как епитимийцы вовсе не раскаивались в совершенных ими правонарушениях, презирали труд, игнорировали послушания и богослужения. В этой связи игумен в течение последних трех лет (1863-1866 гг.) пришел к убеждению о необходимости круто изменить свою жизнь (благо ему был всего пятьдесят один год), и по этой причине он неоднократно откровенно заявлял консистории, что «… тот кусок хлеба, которым я пользуюсь от монастыря, я надеюсь заработать и в другом месте без риска попасть под суд».

Но опасность расправы действительно существовала, так как на протяжении нескольких лет епархиальное руководство неоднократно угрожало ему судом и отлучением.

Получив обратно указ от 24 июня 1866 года о превышении власти игуменом и сделанном ему замечании, 13 июля 1866 года члены Таврической духовной консистории протоиерей Г. Брюховский, священники Г. Руднев, Ио. Щербинин, М. Панкеев заслушали личное дело настоятеля Кизилташской киновии.

На основании тщательного ознакомления с материалами личного дела игумена Парфения 19 июля 1866 года Таврической духовной консисторией вынесен приказ:

«По свойству настоящего поступка Игумена Парфения (непризнание распоряжения Епархиального Начальства законным и возвращения указа) и высказанных в конце донесения мыслей вызвать его в Консисторию повесткою через почту, и по явке его доложить настоящее донесение для разъяснения онаго со стороны Игумена и, в случае нужды, для вразумления самого Игумена. Предварительно исполнения журнал сей представить Его Преосвященству на благоусмотрение». Краткий вердикт епископа Алексия последовал 21 июля 1866 года: «Исполнить в начале сентября».

Таким образом, не дождавшись в течение трех лет (1863-1866 гг.) добровольного прибытия игумена Парфения в Симферополь для личной встречи и объяснения по поводу неоднократно возникавших конфликтных ситуаций, из-за оскорбительных и «еретических» его высказываний, убеждений консисторией приказано официально доставить по почте и предъявить ему повестку о явке для участия в судебном разбирательстве. В случае игнорирования игуменом официального приглашения-повестки епархиальное руководство тогда имело право принудительно, с помощью полиции доставить в церковный суд настоятеля Кизилташской киновии. Так руководство Таврической епархии жестко дало знать, что терпение ее, казавшееся таким безграничным, лопнуло и разъяснения с игуменом возможны лишь в церковном суде.

Хрупкая надежда Парфения на достижение договоренности и компромисса не оправдалась. Его стремление получить документы и согласие о добровольном выведении из духовного сословия не было принято во внимание.

Но вопрос, почему епископ Алексий 21 июля 1866 года не потребовал безотлагательного прибытия игумена Парфения в Симферополь, а отложил время судебного разбирательства на начало сентября, затянув его более чем на месяц, остается неразрешенным. Можно лишь предполагать, что руководство Таврической епархии также не было заинтересовано в огласке конфликта и потому предоставило время непокорному игумену образумиться, признать свою вину и раскаяться. Об этом свидетельствует и тот факт, что в тот же день, 21 июля 1866 года, епископ Алексий, ознакомившись с докладом консистории об отказе игумена Парфения осуществлять попечительский надзор за хозяйственной деятельностью и строительством Топловского женского монастыря, принял сдержанное решение: «… Попечение о новообразующем Параскевском монастыре, на дальнейшее время оставить ли по прежнему за игуменом Парфением, или поручить другому из монастырских Настоятелей, о чем разсудить Консистории не так поспешно…».

Между тем, настоятель Кизилташской киновии (еще не зная о принятых руководством постановлений) 13 июля 1866 года в рапорте сообщал о прибывшем в обитель епитимийце Гаврииле Ботвиновском, 11 июля заявившем о нежелании выполнять монастырских послушаний и несмотря на запрет игумена самовольно покинувшем монастырь. Спустя несколько дней, в рапорте от 20 июля, игумен Порфений донес в консисторию, что спустя два дня после ухода Г. Ботвиновский сам возвратился в монастырь.

Рапорты свидетельствуют, что игумен продолжал исполнять свои должностные обязанности во вверенном ему монастыре. Между тем, в последующие двадцать дней, вплоть до середины августа, он так и не изъявит желания добровольно встретиться и объясниться с начальством.

13 августа 1866 года предписание епархиального руководства будет выполнено, и Парфению вручат повестку с требованием явиться в суд в Симферополь в начале сентября.

Период внутренних колебаний и надежд для игумена Парфения закончился.

Довольно длительное время, более двадцати лет, игумен Парфений исполнял монашеский духовный подвиг, подчиняясь уставным положениям Русской православной церкви, что являлось залогом его успешной карьеры и благополучия. Но как только под влиянием внешних обстоятельств столкнувшись с неприемлемыми требованиями, ложными авторитетами, навязываемыми установками и ставшими бессмысленными религиозными ритуалами, игумен Парфений попытался отстоять свои права и убеждения, то есть вновь стать хозяином своей судьбы и порвать с церковью, епархиальное руководство, не найдя взаимоприемлемых решений и настаивая на своем, прибегло к принуждению.

Однако игумен устал жить чужой жизнью, ощущение несовместимости внутреннего и внешнего миров обострилось до предела. В его мировоззрении утвердились новые жизненные ориентиры и цели, исключающие религиозно-аскетические ценности.

В результате у Парфения (Поликарпа Журавского) осталось два выбора: подчиниться - значит прибыть в Симферополь в установленный срок на церковный суд, либо уклониться, стало быть тайно скрыться, бежать.

Для принятия окончательного решения в распоряжении мятежного игумена оставалось чуть более двух недель - с 13 по 31 августа.

16 августа 1866 года настоятель Кизилташской обители отправляет в консисторию «…к монашеским послушаниям оказавшегося не способным…» епитимийца Г. Ботвиновского, и 20 августа пишет рапорт епископу Алексию:

«Вследствие предложения от лица Вашего Преосвященства прибыть в Симферополь для участия при внесении Евангелия в Кафедральный Собор, устроенного духовенством и Дворянством Таврической Губернии в память события и спасения Монарха 4 апреля сего года от руки убийцы, имею честь донести, что как по монастырским занятиям и по случаю приезжающих богомольцев я на долгое время отлучиться от монастыря не могу, а Таврическая Духовная Консистория, требует от меня (вероятно, к суду, который во всяком случае должен быть гласным) прибыть в оную в 1-х числах сентября, то я нахожусь в необходимости отложить мою поездку в Симферополь до назначенного Консисториею времени».

Вышеприведенное донесение является заключительным, последним документом, написанным собственноручно игуменом Парфением накануне его исчезновения 22 августа 1866 года и поэтому предоставляет значительный интерес.

В начале донесения упоминается о личном приглашении епископом Алексием игумена Парфения с предложением принять участие в крестном ходе духовенства и дворянства Таврической губернии, устроенного в честь спасения императора Александра II 4 апреля 1866 года во время покушения революционера Д. Каракозова. Парфений в очередной раз проигнорировал приглашение, не участвовал в массовом проявлении патриотической верноподданности царю, так как опасался своего задержания, личной встречи и объяснения с епископом Алексием. Как обычно, ссылаясь на чрезвычайную занятость монастырскими трудами, Парфений сообщал, что Таврическая духовная консистория затребовала его в первых числах сентября в Симферополь для участия в суде. Игумен Кизилташской киновии справедливо опасался негласного, закрытого церковного суда, отлучения, с последующим заточением в тюремные застенки одного из удаленных монастырей русского Севера. Поэтому мятежный игумен всячески оттягивал отъезд в Симферополь и к 20 августа 1866 года уже сделал судьбоносный для него выбор.

21 августа 1866 года, в воскресенье, отслужив литургию, игумен Парфений, захватив рапорт епископу Алексию, написанный накануне, 20 августа, выехал на лошади из монастыря. Он отправился во второй половине дня по делам в Судак. Там священник отправил по почте письмо епископу Алексию, получил определенную сумму денег и остался ночевать в Судаке. 22 августа 1866 года, в понедельник, игумен Парфений выехал из Судака примерно в 15 часов, но в Кизилташскую киновию, где его ожидали братия и паломники, так и не прибыл.

Вышеприведенный краткий анализ архивных источников, как правило, игнорируемых и упорно замалчиваемых историографами, священнослужителями Русской православной церкви, позволяет объективно реконструировать хронологическую последовательность наиболее значимых событий в жизнедеятельности игумена Парфения, по крайней мере, последних лет его в должности настоятеля Кизилташской киновии.

Итак, крутым, поворотным моментом стало 22 августа 1866 года. В этот день наконец, наступила развязка многолетнего, непримиримого конфликта игумена Парфения с Таврическим епархиальным руководством, от встречи с которым на церковном суде он благоразумно уклонился.

В этот день он принял поворотное в своей жизни, судьбоносное решение, так как у него не осталось более никаких иллюзий относительно своей, оставшейся уже в прошлом, двадцатипятилетней монашеской жизни. Как свидетельствуют архивные источники, в последние годы, будучи настоятелем Кизилташской киновии, игумен Парфений уже и не соблюдал данных при пострижении в монашество обетов нестяжания, девства и послушания.

Нестяжание - это обет отказа от личной собственности, накопления богатств, так как считалось, что главная жизненная цель монашествующего - спасение души. После исчезновения в келье игумена был обнаружен сундук с большим по тем временам количеством золотых, серебряных и медных денег, который, кстати, могли поднять лишь два носильщика. Часть этих средств составляли личные сбережения настоятеля. Кроме того, в начале 1866 года Парфений приобрел на личные средства золотой крест, а за несколько месяцев до побега - коня.

Девство - обет целомудрия, отказ от «плотских вожделений», «блудных желаний». Тем не менее, настоятель Кизилташской киновии, носитель «еретических» убеждений, по мнению епархиального руководства, посещая Судак, по словам служанки А. Козинцевой, а также жителей Судака, раз, а то и два в неделю оставался на ночлег, под предлогом экономии средств, в доме помещицы, вдовы Дарьи Рудневой. Капитан В. Охочинский, проводивший расследование обстоятельств исчезновения игумена Парфения, также отмечал: «Проживая в 15 верстах от м. Судак, имел там много знакомых помещиков садовладельцев, но с вдовой Рудневой, капитан-лейтенантом Стевеном, и помощником акцизного надзирателя Зотовым был в приятельских отношениях, очень часто приезжал в Судак, останавливался всегда у Рудневой и часто проживал по нескольку дней». Сообщая епархиальному начальству о чрезвычайной занятости в монастыре, вследствие чего он якобы не имел возможности в течение трех лет прибыть в Симферополь, игумен Парфений, как выясняется, часто находил время для поездок в Судак, для общения с приятелями. Выяснилось также, что кроме настоятеля никто из рясофорных монахов братии не имел права проводить обязательные церковные богослужения, предписанные уставом и положениями обители. Таким образом, игумен пренебрегал и должностными обязанностями настоятеля. Священнослужители Русской православной церкви не затрагивают и не комментируют тему: имел ли право игумен на подобные, компрометирующие его поступки.

Послушание - обет абсолютного подчинения приказу старшего по сану иерарха, причем предусматривающего без рассуждений, немедленного его выполнения. В этой связи епархиальное руководство настолько было раздражено «дерзкими и необдуманными» поступками, высказываниями и убеждениями игумена Парфения, что намеревалось рассматривать их в церковном суде. А его и след простыл.

Россия велика, и найти Поликарпа Журавского, в случае удачного побега, было практически невозможно. Велика вероятность и побега Парфения за границу, так как в секретном предписании от 30 апреля 1866 года Таврический губернатор Г. Жуковский указывал приставу второго стана Феодосийского уездного полицейского управления: «до сведения Новороссийского и Бессарабского Генерал Губернатора доходит, что шкипера иностранных купеческих судов, в особенности Греческих и Турецких, при отправлении своем за границу вывозят туда из России разных беспаспортных лиц…».

VII. «Дерзнул тайно уйти в путь свой…»

Внезапное исчезновение 22 августа 1866 года настоятеля Кизилташской киновии не могло остаться без внимания и последствий, так как, во-первых, игумен Парфений был давно и хорошо знаком жителям окрестных селений. Во-вторых, статус игумена, являвшегося одним из иереев Таврической епархии, предполагал его известность в среде православного духовенства.

Епархиальному руководству зачастую удавалось скрывать тайные побеги из монастырей никому не известных, за исключением начальства, послушников и иноков. Однако неожиданное, как гром среди ясного неба, исчезновение в канун назначенного церковного суда известного в среде православного духовенства Таврической епархии своими «еретическими» взглядами и убеждениями игумена Парфения утаить было невозможно. Инцидент с «неизвестно куда девавшимся» настоятелем Кизилташского монастыря грозил епархиальному руководству серьезными неприятностями. Складывается впечатление, что даже своим исчезновением Парфений вновь бросал вызов и брал реванш у преследовавшего, принуждавшего его начальства, так как вовсе не скрытно и тайно, а наоборот, сознательно не является на ожидаемое богомольцами-паломниками вечернее богослужение с тем, чтобы о случившемся знал как можно больший круг людей.

Сделав отступление от основного повествования, необходимо также обратить особое внимание, что игумен Парфений являлся не единственным из числа братии Кизилташской киновии, кто совершил подобный поступок.

Как известно, братия Кизилташской киновии не являлась многочисленной и состояла из нескольких монахов, послушников во главе с настоятелем. Так вот, за четыре года до исчезновения игумена Парфения, в ноябре 1862 года, бывший рясофорный монах Кизилташской киновии Андроник совершил тайный побег за границу.

Андроник, в миру Андрей Гордеев, из государственных крестьян Зарайского уезда Рязанской губернии был принят в духовное сословие Херсонской епархии и направлен послушником в Кизилташскую киновию, где совместно с послушником Патомием являлся одним из первых насельников создаваемой обители. Весной 1858 года, еще до назначения Парфения в Кизилташ, Андроник обратился в Таврическую духовную консисторию с просьбой отпустить его за границу с паломнической миссией в Иерусалим на один год: «… в 1858 году был отпущен в Иерусалим, прибыл в Монастырь Хиландарь, на Афонской горе, и там 1 августа того же года пострижен в монашество, с наречением Антонием, 15 августа рукоположен в Иеродьякона … епископом Мелетием, а 16 Августа - в Иеромонаха… Получив необходимые подтвердительные документы, Андроник (Антоний) отправился в Иерусалим. По завершении паломничества он вернулся, но скрыл от епархиального начальства о пострижении за границей в монашество и посвящении в священнический сан, так как в соответствии с постановлением Синода РПЦ 1816 года он был «… должен навсегда остаться в одной из заграничных обителей…». Андроник (Антоний) вновь был направлен в Кизилташскую киновию, но узнав, что помещица М. Толмачева дала обет о передаче части своих земель у города Карасубазара для создания монастыря Иоанна Предтечи, обратился в Таврическуй духовную консисторию с прошением направить его в Москву и Санкт-Петербург для сбора необходимых средств, подбора монашеской братии. 25 июня 1861 года, получив благословение епископа Алексия и особые паспорта Таврической духовной консистории, рясофорные послушники Кизилташской киновии Андроник и Патомий отправились в столицы Российской империи сроком на один год. Как известно, монахам категорически запрещалось покидать территорию обители. Разрешалось отлучаться только по церковным или монастырским поручениям. В пределах епархии с позволения настоятеля, а за ее границами лишь с особым паспортом, выданным епархиальным руководством, где в пунктах назначения указывались отметки о датах прибытия и убытия. Священослужителям выдавали опечатанную монастырской печатью кружку или специальный журнал, в который заносились записи получаемых подаяний. Но в пути сборщики подаяний не сошлись характерами и Патомий вернулся в Кизилташскую киновию. Андроник (Антоний) продолжил странствие через города центральной России и 28 ноября 1861 года прибыл в Москву, а 27 февраля 1862 года в Санкт-Петербург. В посещаемых городах и селениях Андроник представлялся настоятелем монастыря иеромонахом Антонием, обманным путем принимал крестьян, мещан, сманивал монахов в несуществующую обитель и отправлял в Крым, проводил запрещенные ему богослужения и молебны. 28 июня 1862 года Андроник вернулся в Крым, но в представленном им отчете Таврическая духовная консистория усмотрела следующее: «…не все собранное им, денежные пожертвования вписал в сборную книгу, а материальным пожертвованиям, также в книгу не записанным, не вел никакой записи, собранные от доброхотных подаяний деньги все израсходовал без испрашивания на то разрешения от Епархиального Начальства».

Тем временем, 29 апреля 1862 года помещица М. Толмачева раздумала создавать монастырь и отказалась продавать имение. Прибывшие в Крым и находившиеся несколько месяцев где придется обманутые, несостоявшиеся монахи П. Скибин, А. Григорьев, И. Григорьев, И. Михайлов, А. Медников 20 июля 1862 года обратились с жалобой в Таврическую духовную консисторию на Андроника.

Забравший у доверившихся ему деньги и паспорта Андроник (Антоний), узнав о сложившейся неблагоприятной ситуации, попытался скрыться, но был обнаружен и в тот же день, 20 июля 1862 года, доставлен в консисторию. В результате проведенного обыска в доме, нанимаемом Андроником, были обнаружены и конфискованы незаконно приобретенные им вещи, иконы, деньги, сосуды, колокола и т. д.

25 июля 1862 года на основании указа Таврической духовной консистории рясофорный послушник Кизилташской киновии Андроник, « …именующий себя иеромонахом Антонием», направлен в Космо-Дамиановскую киновию под строгий надзор настоятеля Макария с предписанием: «…не дозволять ему вести никакой частной корреспонденции».

Вместе с тем, члены консистории полагали, что «по совокупности в настоящем деле разных преступлений, послушник Андроник подлежит суждению» (т. е. суду - И. А.). Ожидая решения Синода РПЦ по этому делу, Андроник и был заключен в Космо-Дамиановский монастырь.

Указом Синода от 28 августа 1862 года епископу Алексию предписывалось вызвать Андроника в консисторию, вернуть документы, выдать необходимые свидетельства для получения им заграничного паспорта и выезда навсегда за границу, а «…суждение (т. е. суд - И. А.) о поступках иеромонаха Антония во время сбора подаяний прекратить вследствие необходимости выслать его за границу».

Однако Таврическое епархиальное руководство всячески затягивало выполнение указа Синода.

Тем временем, 21 ноября 1862 года Андроник совершил побег из Космо-Дамиановского монастыря на Афоне.

В письме от 12 июня 1863 года иеромонах Афонской горы Хилендарского монастыря Антоний (бывший Андроник) просил епископа Алексия выслать ему документы и, в частности, указывал:

«…дерзнул тайно уйти в путь свой, выбыл от вас на ведение Божией Матери 21 ноября и Бог хранил меня и путеводил…

Путешествовал я на Одессу - и на Дунай - а как за неимением денег странствовать худо…».[1]

Лишь с пересечением границы Российской империи за неимением средств Андроник устроился учителем в духовную школу и, заработав денег, добрался до спасительного Афона.

Конечно же, являясь не последним лицом в духовной иерархии Таврической епархии, игумен был хорошо осведомлен об этой истории и используя в своих планах опыт, а может, и маршруты успешных своих предшественников, Парфений, будучи мужественной и решительной личностью, как показали события Крымской войны и длительной конфронтации с епархиальным руководством, позаботился о благополучном завершении предпринятого им судьбоносного поступка, совершенного 22 августа 1866 года.

Два дня спустя, 24 августа 1866 года, рясофорные монахи Кизилташской киновии Симеон и Афанасий в донесении епископу Алексию сообщили, что отправившийся 21 августа в Судак «по своим надобностям» игумен Парфений на следующий день, согласно обещанию, в обитель не вернулся. Богомольцы, два дня ожидавшие настоятеля, для совершения праздничного вечернего молебна разошлись. Посланный на розыски в Судак, Топловский монастырь, с.Шах-Мурза сообщил, что настоятель выехал 22 августа из Судака в Кизилташ в три часа дня. Так как игумен Парфений таки не прибыл в монастырь, монахи просили епископа прислать «…кого следует о розыскании о. Игумена и принятия Кизилташской Киновии».

Но прежде, вечером 23 августа, монахи Симеон и Афанасий поставили в известность о случившемся и волостного голову с. Таракташ Хайредина Мейназова, который совместно с сельским заседателем полицейского управления Анафиевым, «…собрав поселян до 50 человек, отправились для розыскания Игумена по дороге от Судака в Кизилташ, повторив таковый розыск и на другой день (т. е. 25 августа - И. А.), но поиски не привели к успеху».

Тогда же, 25 августа 1866 года, состоялось экстренное совещание членов Таврической духовной консистории в составе протоиерея Г.Брюховского, священников Г.Руднева, Ио. Щербинина, М.Панаева. Заслушав донесение монахов Симеона и Афанасия и полученный по почте рапорт игумена Парфения от 20 августа 1866 г., члены консистории предписали иеромонаху Крестовой церкви Петру немедленно отправиться в г. Карасубазар и, прихватив с собою одного из священников, прибыть совместно в Кизилташскую киновию, где подробно опросить братию «…об обстоятельствах отлучки Игумена Парфения» и без замедления донести епископу Алексию. Затем составить акт о сохранности имущества обители и принять под свою ответственность. В случае возвращения игумена Парфения предложить ему «…немедля следовать в Таврическую Консисторию, не ожидая первых чисел сентября».

Лишь 27 августа весть о «неизвестно где девавшемся Игумене…» стала известна помощнику Феодосийского уездного исправника Ф. Костюкову и приставу 1-го стана Феодосийского уезда В. Орловскому. Полицейские, прибыв одновременно на местность, «Немедленно собрав мы окрестных деревень значительное число обывателей, пошли с ними (28 августа - И. А.) из Таракташа лесом до Кизильташа, распределив людей на известном растоянии один от другого по обе стороны дороги, но ни Игумена Парфения, ни лошади, бывшей под ним, не найдено. За сим поручив тех же людей наблюдению Станового пристава (В. Орловского - И. А.) для продолжения розыска, обратным путем сам я отправился из Кизильташа в Отузы и другие части для усиления сыщиков, намереваясь не оставлять розыскания, пока возможно будет прийти к убеждению что именно случилось с Игуменом Парфением? До ныне же из разных догадочных предположений, основываясь на признаках в одном месте, вроде засады, нельзя не поколебаться что могло произойти и насильственно отсутствие поименованного Игумена. На местность же эту обращено особенное внимание со стороны Полиции, но чаща, леса, горы и овраги преграждают совершенно отчетливый успех в деле…», - писал Ф. Костюков, сообщая в рапорте Таврическому губернатору Г. Жуковскому о первых четырех днях поисков.

27 августа 1866 года мировой посредник Феодосийского уездного суда Безкровный, телеграфируя Таврическому губернатору Г.Жуковскому также доложил:

«22 числа в 3 часа дня выехал Игумен Парфирий (так в документе - И. А.) из Судака в Кизильташ верхом, спеша к вечерни, но до сего не разыскан.

Предполагают убийство. В лесу найдена засада по дороге, 9 окурков папирос разного табаку. Местные жители письмом просят меня о происшествии уведомить Ваше Превосходительство - Розыск производится уже три дня». Получив это известие, в свою очередь, губернатор 27 августа издаст распоряжение о немедленном командировании для проведения расследования ассесора Таврического губернского правления И. Безобразова, гласившее: «…предлагаю теперь же отправиться в Феодосийский уезд и всеми мерами содействовать полицейским властям к розысканию Игумена и к точнейшему дознанию всех обстоятельств настоящего происшествия, донеся мне о последующем в самом скорейшем времени и со всею подробностию».

О содержании телеграммы и своем распоряжении губернатор Г. Жуковский в тот же день, 27 августа, сообщит епископу Алексию.

28 августа архиерей Таврической епархии донес в Синод Русской православной церкви об известных ему обстоятельствах исчезновения игумена, краткие биографические данные о Парфении, его конфликте в 1863 году с вице-губернатором Солнцевым. И при этом в донесении не прозвучит ни единой строчки, ни единого слова о длительной конфронтации настоятеля Кизилташской киновии в 1863-1866 годах как с самим епископом Алексием, так и с консисторией, его «дерзких и необдуманных» письмах, рапортах, вызывающих «еретических» убеждениях, открытом игнорировании указов и постановлений епархиального начальства и в конечном счете исчезновении Парфения накануне назначенного церковного суда.

31 августа епископу Алексию срочно доставят донесение посланных в Кизилташ иеромонаха Петра и священника Д. Родионова о выезде 21 августа игумена из обители в Судак, к вдове Д. Рудневой, находившейся на богомолье в Киеве, возвращении, 22 августа, после полудня, когда, не доезжая девять верст до монастыря, его видели шедшие в с. Таракташ Мустафа Смаил-оглу с матерью, но в монастыре Парфений так и не объявился, а также о проведенных 24, 25, 28 августа розысках с привлечением местного населения.

На следующий день, 1 сентября 1866 года, епископ Алексий направит в Синод РПЦ второе донесение с изложением сведений, поступивших 31 августа из Кизилташа, и присовокупит, что имущество обители находится в целости и сохранности, впрочем, как и сбережения, ценные вещи игумена Парфения. На этом основании он выскажет в заключение следующее: «Из сего основательностию можно заключить, что Игумен Парфений не умышленно оставил Киновию, чтобы скрыться и уйти, например, за границу (выделено мной. - И. А.), и что предположение местного полицейского начальства об убиении Игумена правдоподобно, тем более, что по слухам, Игумен в этот приезд свой в местечко Судак получил из местного почтового отделения какие-то деньги, что могло быть известно некоторым лицам в местечке» (выделено мной. - И. А.).

Таким образом, безуспешные розыски игумена Парфения по «горячим следам» в течение нескольких дней не дали никакого результата. И не могли дать, ведь поиски заключались в тщательном осмотре дороги из Судака в Кизилташ и прочесывании близлежащей к дороге лесной и горной местности, тогда как игумен был уже вне зоны досягаемости. Здесь необходимо изложить версию исчезновения игумена.

Из монастыря или Судака Парфений не мог бежать незамеченным, впрочем, как и по главной почтовой дороге Симферополь-Судак, проходящей сквозь Малый и Большой Таракташ. Только проехав за одноименную с селением гору Таракташ и свернув на скрытую густым лесом горную дорогу, ведущую в Кизилташ (где его видели Мустафа с матерью Фадиме Умеровой), игумен Парфений мог скрыться незамеченным. До монастыря оставалось девять верст. Парфений прожил в Кизилташской киновии восемь лет и прекрасно знал окрестные местные дороги и тропы, ведущие в Феодосию, Старый Крым и к Перекопу. На коне две переметные сумки, вероятно, с провизией и сменной одеждой. Впереди еще длинный августовский вечер, когда солнце поздно заходит за горизонт и светлая летняя ночь. На следующий день игумен Парфений, переодетый, и главное, никем не узнаваемый, ехал по одной из дорог степного Крыма, ведущей за пределы полуострова. Поиски начались лишь 24 августа, когда игумен за двое суток езды приближался к пределам Крыма. Поэтому и последовавшие 25 и 28 августа поиски не могли привести к его поимке.

Для сравнения, 21 ноября 1862 года «тайно дерзнувший уйти в путь свой» из Космо-Дамиановского монастыря рясофорный монах Кизилташской обители Андроник (Антоний) без средств, пешком направился в Одессу, оттуда на Дунай и Афон.

У игумена Парфения, тщательно подготовившегося, было несколько преимуществ: конь с переметными сумками, а главное - неизвестная, вероятно, крупная сумма денег, полученная им 21 августа 1866 года на почте в Судаке. Поэтому настоятелю не было никакой необходимости возвращаться в киновию за личными вещами и сбережениями.

Кроме побега в донесении епископа Алексия в Синод 1 сентября высказывается предположение об убийстве игумена Парфения, однако в подтверждение этой версии не были обнаружены, в процессе тщательных розысков ни игумен, ни лошадь с переметными сумками.

Все еще непредсказуемые последствия исчезновения игумена Парфения грозили архиерею Таврической епархии серьезными неприятностями. Поэтому и во втором своем донесении Синоду Русской православной церкви от 1 сентября 1866 года епископ Алексий вновь утаил информацию о многолетнем конфликте епархиального руководства с бывшим настоятелем Кизилташской киновии, о подлинных причинах исчезновения Парфения, о назначенном именно на этот первый сентябрьский день, теперь уже несостоявшемся церковном суде над игуменом.

VIII. Несостоявшиеся планы епископа Алексия

Епископ Таврический и Симферопольский Алексий, тщательно скрывая от Синода Русской православной церкви (РПЦ) многолетний конфликт с настоятелем Кизилташский киновии, один из первых, кто обвинит таракташцев в убийстве Парфения. Чтобы понять внутренний мир, взгляды, побудительные причины и мотивы тех или иных решений епископа Алексия, необходимо обратиться к истории политических, социально-экономических процессов, происходивших в Крыму в 50-60-х годах XIX столетия.

В 1853-1856 годах Российская империя потерпела поражение в ею же развязанной Восточной (Крымской) войне. Полуостров являлся главной ареной военных действий. Часть крымских татар, а также эмигранты сражались в рядах союзных войск Великобритании, Франции, Османской империи и Сардинского королевства, надеясь с их помощью вызволить родину из колониального гнета. Другая часть - а это удел всех завоеванных народов - осталась верной присяге и сражалась за «веру, царя и отечество» (эскадронцы и др.). Тем не менее виновными в поражении были объявлены «изменники» и «предатели» имперской политики России - крымские татары.

Последствия войны для крымских татар были катастрофическими. В 1859 году российские войска в кровопролитной длительной тридцатилетней войне (1829-1859 гг.) сломили сопротивление горских народов Кавказа. Свыше 1 млн. горцев, а с ними вместе и свыше 200 тысяч крымских татар в 1859 - 1862 гг. поднялись с родных мест и, спасаясь от произвола колониальных властей, эмигрировали в пределы Османской империи.

К. Ханацкий в «Памятной книжке Таврической губернии», изданной в 1867 году, показал масштабы национальной трагедии: «…в Перекопском уезде татарами оставлено 278 аулов или деревень и выселилось 41331 душа. Занято новыми поселенцами 34 колонии, остальные 244 остаются в развалинах. В Симферопольском уезде выселилось татар за границу 17452 души из 146 деревень и аулов, из которых опустели и остались в развалинах 18, остальные 126 остаются под прежними названиями, так как не все татары из них вышли за границу… В Феодосийском уезде эмиграция татар происходила из 67 деревень, из которых 14 совершенно опустели… Из Евпаторийского уезда выселилось татар за границу 80434 души и размещавшихся в 196 деревнях, из которых совершенно запустело 39. Таким образом эмиграция татар в Таврической губернии происходила из 784 деревень или аулов, из которых 330 остаются в развалинах, а остальные заняты новыми переселенцами…»

Е. Марков, в 1866-1870 гг. находившийся в Крыму, в «Очерках Крыма» писал: «Вместо того, чтобы гнать и расстреливать на месте воров-чиновников, у нас гнали и расстреливали… татар. Никого так не обидели в эту войну, как это тихое и полезное племя. Его опозорили изменою; его заставили покинуть древнюю родину, где только один татарин может жить счастливо и без нужды. Кто был в Крыму хоть один месяц, тот тотчас же узнает, что Крым погиб после удаления крымских татар… Крым по уходе татар - это дом после пожара».

В 50-х годах XIX века с реализацией проекта архиепископа Иннокентия по созданию в Крыму Русского Афона, а также массовой эмиграции крымских татар в конце 50-х - начале 60-х годов, в 1860 году учреждается Таврическая епархия РПЦ.

Главой епархии назначают епископа Таврического и Симферопольского Алексия. Ознакомившись с политическим, социально-экономическим положением полуострова, 25 января 1861 года в письме Новороссийскому и Бессарабскому генерал-губернатору графу Строганову епископ Алексий откровенно выскажет свои намерения: «Не имея прямой обязанности, но чтобы не сожалеть после о своем молчании, решаюсь представить во внимание Вашего Сиятельства одно обстоятельство дела, совершающегося на Крымском полуострове.

Население Татарское уменьшилось и уменьшается. Являются на места их переселенцы из Православной России, которым нужны христианские храмы. Сами переселенцы едва ли в состоянии будут, в особенности на первые годы, созидать храмы. И казне едва ли не будет обременительно вдруг устроять много храмов для множества переселяемых в Крым, и дать содержание духовенству при них.

Между тем известно, что опустевшие по выходе Татар по многим селениям мечети имеют вакуфные суммы и земли. Отчасти становится известным и то, что вакуфы[2], принадлежавшие магометанским храмам и духовенству, сливаются в настоящее время с общими землями и капиталами, остающихся после Татар в ведении Министерства Государственных Имуществ.

Казалось бы, для обеспечения устройства церквей на местах мечетей и содержание причтов церковных вакуфы следует отчислить, пока еще не поздно, от общих имуществ и дать им назначение на удовлетворение религиозным потребностям новых поселенцев Крыма…

Самыя мечети, опустевшие по выходе Татар, если бы Правительство предоставило в пользу Церкви, послужили бы материалом для построек церковных, а не ветхие и не малые могли быть обращены в церкви с небольшими поправками.

Особые еще вакуфы, принадлежавшие Татарским Училищам, могли бы также выделиться в пользу христианских Училищ».(1)

Тремя месяцами ранее, 1 ноября 1860 года, попечитель Симферопольской гимназии, председатель дворянства Таврической губернии в обращении в Министерство Внутренних Дел Российской империи высказали аналогичные предложения: «… по случаю выхода Татар за границу, существующие в разных местах Таврической Губернии Татарские училища (медресе) должны по необходимости уничтожиться, а следовательно, и определенные на этот предмет вакуфные имущества останутся без всякого назначения. Между тем в Крае весьма ощутительна потребность не только в усилении средств для существующих уже учебных заведений, но и в открытии новых училищ, например, женских школ, которые на счет общественной благотворительности едва ли возможно ожидать по причине весьма затруднительного положения в настоящее время не одних землевладельцев, но и прочих сословий в Крыму. Сверх того, за предстоящим уничтожением Татарского Сбора вследствие выхода Татар учебные заведения должны будут лишиться и того пособия, которое предназначалось им из сего источника…» Поэтому чиновники ходатайствовали «…об отделении в пользу таковых учебных заведений некоторой части вакуфных имуществ… Подобное распоряжение, кроме несомненной пользы, какую оно принесет училищам, было бы сверх того согласным с целью самого назначения вакуфов…» и предлагали «…привести в известность все этого рода вакуфные имущества, чтобы возможно было узнать настоящую оных ценность и количество получаемого с них дохода…».

Как видим, все - чиновники, земельные спекулянты и аферисты, помещики, РПЦ в лице епископа Алексия и т.п. стремились получить свою «долю» имущества, оставшегося после эмиграции сотен тысяч крымских татар.

Таврический губернатор Г. Жуковский, выполняя предложение епископа Алексия, предписание генерал-губернатора и МВД, отдал распоряжение (не введя в курс дела) Таврическому магометанскому духовному правлению (ТМДП) собрать и представить сведения о вакуфных землях, капиталах и мечетях, оставленных крымскими татарами.

В то же время, в письме генерал-губернатору от 25 февраля 1861 года Г. Жуковский высказал опасения, что «… предложение Епископа Таврического и Симферопольского Алексия об отложении духовных вакуфов от общих имуществ, для обеспечения устройства православных церквей у переселенцев, по мнению моему преждевременно и может подать повод к самым превратным толкованиям между оставшимися татарами».

Муфтий, ничего не подозревая о замыслах чиновников и епископа Алексия, в свою очередь отдал указания уездным кадиям о сборе необходимых сведений о вакуфах и культовых сооружениях. Между тем предложение епископа Алексия получило одобрение и в Министерстве государственных имуществ: «… вследствие ходатайства Епископа Таврического о необходимости, в виду предстоящего заселения Крыма крестьянами православного исповедания, скорейшего устройства в разных частях полуострова церквей Министр Государственных Имуществ, признав полезным сохранить в местностях, оставленных татарами, мечети, с целью обращения некоторых этих зданий в христианские храмы предписал управляющему Таврическою Палатою Государственных Имуществ по собрании подобных сведений о состоянии и положении означенных мечетей… и что по сему до получения потребованных по этому предмету сведений было бы преждевременно, по мнению Генерала от Инфантерии Муравьева, приступать к публичной продаже мечетей…».

2 июня 1861 года генерал-губернатор граф Строганов издал распоряжение уездным и земским судам Таврической губернии «…о приостановлении продажи духовных вакуфов до собрания полных и верных сведений о числе и положении вакуфов». Исполнение рекомендаций епископа Алексия находилось под строгим государственным контролем. Таврический губернатор ежемесячно напоминая ТМДП об ускорении проведения необходимых мероприятий, в письме от 8 августа 1861 года, не скрывая раздражения, указывал: «Магометанское Духовное Правление имеет одиннадцать предложений Начальника Губернии… о доставлении сведений о числе вакуфов в Таврической губернии, получаемых с них доходов и о количестве вакуфных капиталов, но, несмотря на это, сведений сих Правление не доставило по сие время.

Получив по этому предмету пятое понуждение Новороссийского и Бессарабского Генерал-Губернатора, я в последний раз предлагаю Магометанскому Духовному Правлению представить к Губернатору упомянутые сведения без малейшего промедления…». Тем не менее, сбор сведений затянулся до конца октября. 25 октября в ТМДП были заслушаны полученные данные, при этом муфтий в представлении Таврическому губернатору указал, что «…сведения в этих ведомостях, составлены уездными кадиями после выезда Татар многих деревень в Турцию, примерно неточны».

По представленным ТМДП Таврическому губернатору ведомостям, на территории Крымского полуострова насчитывалось 97471 десятина 26 саженей духовных вакуфных земель (для справки 1 десятина - 1,1 га - И. А.), ценность вакуфов составляла 601354 руб. 89 коп., вакуфный капитал при мечетях и медресе исчислялся в 65267 руб. 95 коп. и приносил доходов 18935 руб. 22 коп. в год.

Однако представленные обобщенные сведения уездных кадиев не удовлетворили руководство губернии и министерств.

7 ноября 1861 года губернатор Г. Жуковский направил в ТМДП рекомендации о представлении сведений о вакуфах, «несоответствующих своему назначению за выходом татар и упразднением мечетей и медресе…».

11 ноября в ответном представлении муфтий указывал, что «…по мусульманскому закону вакуфные имения и капиталы, завещанные в пользу мечетей, в случае закрытия одной мечети отдаются в пользу ближайших… и сообщал, что «сведений об упраздненных мечетях с выездом татар нет…».

30 ноября Таврический губернатор своим распоряжением предписал ТМДП, «… чтобы уездные кадии без малейшей потери времени доставили требуемые от них сведения об упраздненных мечетях вследствие выселения Татар… в особой ведомости с точным обозначением в ней количества вакуфных имений при каждой упраздненный мечети и деревни».

Массовая эмиграция крымских татар продолжалась в 1862 году и постепенно прекратилась в 1863 году. Поэтому сбор сведений о покинутых вакуфах при упраздненных мечетях, медресе и деревнях затянулся на несколько лет.

Генерал-адъютант П. Коцебу, сменивший графа Строганова на должности Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора в письме от 4 октября 1864 года Таврическому губернатору Г. Жуковскому рекомендовал: «…поспешить сообщить мне… окончательные сведения о количестве и ценности вакуфных имений в Крыму; а также о том, какие мечети, за выходом Татар, остаются упраздненными, для доставления Министерству Внутренних Дел заключения моего по предмету обращения упраздненных мечетей на устройство Православных храмов для новых Крымских поселенцев и некоторой части вакуфных имений в пользу училищ Таврической Губернии».

В ответ генерал-губернатору П. Коцебу была направлена ведомость о количестве мусульманских культовых сооружений и вакуфных капиталах (см. таблицу).

По завершении переписки с высокопоставленными чиновниками Санкт-Петербурга генерал-губернатор П. Коцебу в письме Таврическому губернатору Г. Жуковскому от 23 июля 1865 года указывал: «Я сообщал Министерству Внутренних Дел изложенные в отзыве Вашего Превосходительства от 21 октября за №15948 сведения о вакуфных имуществах в Крыму и заключение, с которым я вполне соглашался по предмету возбужденного ходатайства на счет обращения вакуфов, оставшихся после выхода Татар за границу, на устроение православных церквей и для поддержания училищ Таврической Губернии. Вместе с тем я полагал возможным отменить временно принятую меру на счет приостановления продажи вакуфных имуществ…

Ныне Статс-Секретарь Валуев уведомляет меня, что Министерство вполне разделяет мнение о невозможности привести в исполнение предположения об обращении части вакуфных имений в пользу учебных заведений и на церкви…»

Десять дней спустя после получения депеши из Одессы Таврический губернатор Г. Жуковский в письме епископу Алексию сообщал: «Имея в виду, что… духовные в Крыму вакуфы составляют неприкосновенную собственность Магометанского духовенства, мною было донесено Генерал-Губернатору, что пока существует в Крыму Магометанское население, по мнению моему, не только неудобно, но едва ли возможно принимать какие-либо меры в отношении вакуфных имений, потому что они поведут к самым превратным толкам между оставшимися татарами и неизбежно возбудят их фанатизм, как прямое нарушение духа религии, а вместе с тем будут нарушены и права собственности; независимо этого, мне казалось, что домогаться обращения мечетей в православные храмы несовместно с достоинством нашей церкви… при том многие татары, получившие паспорты на выезд за границу, остаются в Крыму, и таким образом составляются новые приходы или дополняются старые, где опять встретится надобность в мечетях.

Получив ныне уведомление Генерал-Адьютанта П. Коцебу, что Министр Внутренних Дел, до сведения коего доведено было настоящее дело, разделяет мое мнение, честь имею уведомить об этом Ваше Преосвященство».

Выдержки из переписки, продолжавшейся в рассматриваемый нами исторический период (1860-1865 гг.), наглядно представляют планы и намерения РПЦ в лице епископа Таврического и Симферопольского Алексия, колониальной администрации Крыма и различных ведомств Российской империи. Еще в 50-х годах ХХ столетия архиепископ Иннокентий, реализуя проект создания в Крыму Русского Афона, учреждал монастыри РПЦ на месте древних святынь, водных источников, почитаемых коренными народами полуострова, исповедовавшими христианство, ислам и караимизм. В первой половине 60-х годов XIX века в связи с массовой эмиграцией крымских татар и заселением полуострова переселенцами из России епископ Алексий явился одним из инициаторов строительства храмов и духовных училищ РПЦ, стремившийся использовать при этом мусульманские культовые сооружения, вакуфные земли и капиталы. Для достижения целей Русской православной церкви имперская власть умело манипулировала, не посвящая в свои планы, и мусульманским духовенством. Впоследствии, в деле исчезновения игумена Парфения в 1866 году и обвинения таракташцев администрация Крыма прибегнет к проверенной тактике активного использования изгоев из числа таракташцев и мусульманского духовенства.

IX. «Неизвестно где девавшийся Игумен…»

Выполняя распоряжения губернатора Г. Жуковского о расследовании происшествия с игуменом Парфением, ассесор Таврического губернского правления И. Безобразов 29 августа 1866 года прибыл в Судак и приступил к сбору свидетельских показаний.

В тот же день в ответ на просьбу И. Безобразова судакский помещик, капитан-лейтенант Антон Христианович Стевен (сын Христиана Христиановича Стевена - известного ученого, натуралиста, основателя Никитского ботанического сада) в письменном отзыве показал:[3] «Игумен был у меня в доме (в Судаке) в Воскресенье 21 Августа. В Понедельник 22 числа он опять у меня был часов в 11 утра, завтракал и несмотря на мои просьбы остаться у меня обедать, отказался, и ушел в дом Вдовы Капитана Артиллерии Дарьи Ивановны Рудневой, где он обыкновенно квартирует.

Отец Парфений выехал оттуда (по свидетельству живущей у нее служанки Авдотьи) около трех часов по полудни, и был по замечанию всех видевших его несколько скучен и задумчив (выделено мной - И. А.).

По всем словам можно было заключить, что он едет в Кизилташ, и спешит к вечерне, что в этом его очень ожидали в монастыре богомольцы числом около тридцати (по случаю предстоящего праздника).

От Волостного Головы Миназова я узнал что Отца Парфения видел в последний раз мальчик пастух Татарин в то время как он с почтовой дороги сворачивал на монастырскую - это около семи верст от Судака.

Вследствие предположения Вашего объяснить, не имею ли я на ком либо подозрения во вражде и убийстве Отца Парфения и не предполагаю ли я какого либо другого исхода, внезапному и безследному его исчезновению могу сказать только следующее:

1) Игумен Парфений, слишком высоко стоит во мнении и не только моем но и всех знавших его, что предположить преднамеренную им отлучку невозможно.

2) Он был слишком религиозен (в истинном смысле слова), чтобы лишить себя жизни самому.

3) По моему крайнему убеждению он погиб насильственною смертью от руки убийцы. - Этому свидетельствует капитал Монастыря, и имущество как Церковное так и частное найденное в совершенной целости.

Подозрения я ни на кого не имею ибо всех отношений Отца Парфения не знаю. - Полагаю что месть или злоба не имеют места в числе людей уважающих и любящих Игумена Парфения. Исключения я думаю нет. Вероятно разчет найти при нем большие деньги был побудительною причиною злодейства (если только Игумен убит)».

Отзыв свидетельствует, что игумен не афишировал среди мирян внутрицерковные конфликты с епархиальным руководством, не высказывал своих «еретических» убеждений, жил как бы двойственной жизнью и продолжал пользоваться авторитетом в округе. А. Стевен также не знал о назначенном в начале сентября суде над игуменом и сомневался в его убийстве.

29 августа И. Безобразов, прибыв в Кизилташскую киновию, допросил рясофорных монахов Симеона и Афанасия, рассказавших ему, что 21 августа, после обеда игумен Парфений, вызвав Симеона, объявил ему об отъезде в Судак и обещал по случаю предстоящего праздника вернуться на следующий день к вечернему молебну. «… После чего он Парфений отправился в Судак на своей лошади, верхом, взяв с собой саквы (холщовые переметные сумы И. А.), но что в них было положено не знаю; из одежды же только то, что имел на себе, как то: кафтан черного атласа, байковую черную шляпу темного цвета, башлык верблюжьего сукна, кушак опоясывавший кафтан и простые сапоги…».

Но 22 августа в назначенное время настоятель в монастырь не прибыл, и монахи с богомольцами прождали его весь вечер и ночь. Утром, 23 августа, отставного солдата Иванова отправили в Судак, в дом помещицы Д. И. Рудневой, где ему сказали, что после обеда 22 августа игумен отправился обратно в монастырь. Поиски игумена в с. Шах-Мурза, Топловском монастыре и Орталане не увенчались успехом, и монахи вечером, 23 августа донесли о случившемся Таракташскому волостному голове Х. Мейназову, а 24 августа - епископу Алексию. Монахи также заявили, что никого не подозревают «в причинении ему насильственной смерти».

30 августа И. Безобразов совместно с понятыми осуществили осмотр дороги, ведущей из Кизилташского монастыря в Судак. Ассесору указали место предполагаемой «засады», которую, по его словам, «скорее можно назвать охотничьей». Следователь и понятые, после обследования «засады» пришли к выводу, что в случае нападения игумен, возвращавшийся днем, а не ночью, мог быстро сориентироваться и ускакать на коне, как в направлении монастыря, так и обратно в Судак. После тщательного осмотра всей дороги комиссией не было найдено следов крови или каких-либо иных улик.

31 августа крестьянин дер. Таракташ Мустафа Смаил-оглу (20 лет, холост, не судим) дал показания И. Безобразову: «Игумена Кизильташской Киновии я видел в понедельник на прошлой неделе перед вечером. Встретили его на дороге, идущей из Таракташа на Кизильташ: он только, что поворотил на Кизильташскую дорогу из большой почтовой. Со мной была и мать моя; мы пешком шли из дер. Отуз в Таракташ. Игумен был один в черном кафтане; на нем была черная шляпа; ехал верхом на гнедой лошади… Убит ли Игумен Кизильташской Киновии или что с ним случилось другое, не знаю; в убийстве никого не подозреваю, равно и сам виновным не состою…».

1 сентября в присутствии понятых показания дала Авдотья Козинцева, бывшая крепостная крестьянка Д. Рудневой, ныне являвшаяся служанкой помещицы: «…Вот уже три года нахожусь в услужении у прежней госпожи своей Рудневой, где постоянно я видела игумена Кизилташской Киновии отца Парфения, приезжавшего еженедельно в м. Судак за почтовою корреспонденциею и останавливавшегося на квартире у Рудневой, которая, как женщина довольно состоятельная и религиозная, с радушием принимала Парфения и помогала чем могла бедной Киновии. Таким образом, приезжая в Судак каждую неделю, а иногда и в неделю два раза, Парфений, чтобы не платить за квартиру, постоянно останаливался в доме Рудневой даже в отсутствие хозяйки. 21 Августа сего года, часов в пять по полудни приехал к нам Игумен Парфений верхом на темнорыжей лошади, в черном кафтане испанского атласа, в простых дорожных сапогах в серой с широкими полями шляпе, с мешком, лежавшем по обе стороны седла, называемом «саквы», въехал во двор Рудневой, уехавшей 30 Июня сего года в г. Киев, привязал к забору лошадь свою, взял саквы и вошел в комнаты попросив чаю; я исполнила его желание, но он, оставя свой мешок, не захотел пить чай, отправился в Антону Христиановичу Стевен, от которого возвратился часов в 11 ночи, лег спать, читая книги. На другой день, часов в пять утра, Парфений отправился в отстраиваемый им дом Екатерины Христиановны Стевен осматривать работы, откуда возвратился разсерженный рабочими. Потом отправился в девять часов утра к соседу нашей барыни помещику Стевену, от которого возвратился часов в одиннадцать утра, пообедал, немного полежал и в два часа пополудни, в Понедельник 22 Августа, уехал в Кизильташ, куда спешил встретить гостей. Во все время пребывания Игумена Парфения у нас, я заметила его очень разстроенным: он все суетился, мало пил и ел отзываясь, что ему что-то тяжело на сердце (выделено мной - И. А.). Игумен взял с собой газеты и вероятно почту полученную, положил в саквы, завязал все и выехал на дорогу, идущую в Таракташ, куда ехавшего Парфения видела женщина наша Наталия. Во вторник, 23 Августа приехал из Кизилташа отставной солдат Иванов, находящийся работником при Киновии и поразил меня спросом о Парфении, неизвестно где девавшемся. Я разсказала ему о вышеописанном и добавила, что Парфений по его словам, никуда не мог уехать, как прямо в Кизилташ. Парфений был неустрашимого характера и смеялся всегда нашему предупреждению быть осторожным ночью и вечером по дороге из Кизилташа в Судаки, так как дорога эта представляет собою чрезвычайно угрюмую и страшную местность с оврагами, канавами, горами и чащею леса. По случаю раннего выезда Парфения из Судака (2 часа по полудни), я не могу предположить убийства и никого в этом не подозреваю тем более, что Игумен пользовался, как мне кажется общим уважением, а потому где девался Парфений не знаю…».

Показания служанки Авдотьи Козинцевой и ее внимание чрезвычайно важны, так как она, будучи очевидцем приезда 21 августа и отъезда 22 августа в Судак игумена, его сборов в дорогу, «заметила его очень разстроенным: он все суетился, мало пил и ел отзываясь, что ему что-то тяжело на сердце», как, впрочем, и Антона Стевена («был по замечанию всех видевших его несколько скучен и задумчив») привлекло угнетенное душевное состояние, изменившееся поведение и настроение Парфения, готовившегося к таящему опасность, но судьбоносному побегу. В случае удачи его ждала новая, светская жизнь, но провал и задержание грозили позором, церковным проклятием, отлучением и тюремным заключением.

Тогда же, 1 сентября 1866 года, приставом 1 стана Феодосийского уезда В. Орловским в присутствии понятых допрошен приказчик Екатерины Стевен, крестьянин дер. Таракташ Сеит-Ибраим Сейдамет-оглу (41 год, женат, имеет детей, не судим): «С Октября месяца прошлого 1865 года служу прикащиком в саду девицы Стевен, состоящем в Айсавской долине. В позапрошлое воскресенье не помню кто и где в Таракташе сказал мне, что в Судак проехал верхом Игумен Кизильташской Киновии Парфений. По обязанности прикащика Стевиной, в саду которой производится постройка дома, чем заведывал Игумен, - я, желая явиться к нему для получения приказания по постройке и в понедельник утром отправился в Судак в дом Рудневой, где Игумен всегда останавливался. Приехал к нему часов 7 и 8 утра, застал Игумена во дворе вместе с прикащиком по делам рабочим Рудневой. Оставался я во дворе Рудневой, пока начали собирать обедать, тогда я ушел, получив приказание Игумена купить в Таракташе 200 штук черепицы и привезти воды для постройки. Во все время моего нахождения во дворе Рудневой Игумен отлучался не более, как на один час и был у помещика Зотова. Таким образом около полудня я отправился от Рудневой в Таракташ к себе в дом и взяв хлеба сейчас же отправился в сад Стевиной. Дома застал жену и маленьких детей… Из дому прибыв в 2 или 3 часа пополудни в сад я застал Эмира и Абдурамана. С ними полол сад до вечера, а вечером отправился домой в Таракташ, где ночевал. Приказания Игумена о привозке черепицы и воды я в тот день не исполнил, так как не нашел в том надобности. О выезде Игумена из Судака в Кизилташ после обеда я знал: это сказал мне приказчик Рудневой Шампи, со слов самого Игумена. Что случилось с игуменом и куда он поделся мне неизвестно…».

В тот же день, 1 сентября приставом В. Орловским допрошен крестьянин дер. Токлук Умер Билял-оглу: «…лошадь свою продал Игумену Кизильташской Киновии Парфению месяца четыре тому назад. Лошадь примет следующих: мерин, масти темнорыжей, росту среднего, лет шести, с тавром на правой задней ляжке; правая нога возле копыта белая…»

После тщательного осмотра деревни лошадь с указанными приметами не обнаружена.

2 сентября, прибыв в дер. Отуз, асессор И. Безобразов в присутствии понятых допросил крестьянку Фадьме Умерову, сообщившую: «Дней десять тому назад, хорошо не припомню, я шла с сыном моим от первого брака Мустафою из Отуз в Таракташ для свидания с родными и встретила Игумена Кизилташской Киновии Парфения, ехавшего верхом на лошади, масти красной в черной шляпе, по дороге из Таракташа в Кизилташ, в том самом месте, где разделялась дорога: на Кизильташ, Карасубазар и куда еще не знаю.

Разминувшись с Парфением часа в два по полудни, я не оглядывалась назад, а потому утверждать куда он направил свой путь не могу, и только тогда стала говорить о встрече нашей с Игуменом как стал носиться слух о пропаже Парфения… Где девался Парфений не знаю, равно в убийстве его никого не подозреваю и сама с сыном Мустафою виновной не состою. Когда шла с сыном, то не припомню в каком месте слышала стук топора, кто-то рубил лес, но по дороге никого не встречала, кроме Игумена Парфения…»

Представленные подробно базовые свидетельства очевидцев событий, происходивших в течение суток - с 14-15 часов 21 августа, когда игумен выехал из Киновии в Судак, по 14-16 часов дня 22 августа, когда Парфения встретили возвращавшимся по монастрыской дороге в Кизилташ, являются правдивыми, так как взаимодополняют одно другое. На последующих расследованиях и военно-полевом суде, длившихся более года, очевидцы А. Х. Стевен, рясофорные монахи Симеон и Афанасий, Фадьме Умерова с сыном Мустфой, Авдотья Козинцева, Сеит-Ибраим Сейдамет-оглу не откажутся от своих показаний, данных 29 августа - 2 сентября 1866 года ассесору И. Безобразову и приставу В. Орловскому, а будут их лишь дополнять.

Опираясь на показания вышеуказанных свидетелей и результаты многодневных, массовых розысков «неизвестно где девавшегося Игумена» асессор Таврического губернского правления И. Безобразов в рапорте от 6 сентября 1866 года подробно сообщит губернатору об итогах расследования: «…Прибыв в Феодосию (28 августа 1866 г. - И. А.), я на другой день отправился с Помощником Уездного Исправника для высылки в Кизильташ из разных деревень для розысков без вести пропавшего Игумена Парфения.

Расспросив в Кизильташе монахов, сопровождавших отлучку Игумена, поисках до меня бывших, - сделаны розыски в окрестностях Киновии, но никаких признаков к открытию следов пропавшего Парфения не найдено. Не доверяя несколькодневным розыскам татар, были собраны болгары и русские, с которыми возобновлялся самый тщательный розыск: по дорогам, лесам, оврагам и горам на всем протяжении от Кизильташа до Судака; а также, заметя с высоты Кизильташской скалы, что в разстоянии 5-6 верст от Монастыря вьются над лесом и скалами орлы и предполагая по этому признаку разлагавшееся в том месте тело, усилен был по всему пространству розыск; но кроме остова съеденной орлами собаки, никаких признаков к открытию следов Парфения не отыскано.

Обращаясь за тем к разным показаниям и частным сведениям, к осмотру дороги из Кизильташа до Судака, равно места, где предполагались засада, можно вывести два главных заключения, правильность которого из них подтвердит время и формальное изследование:

1) Игумен Парфений мог умереть от насильственной смерти и

2) мог скрыться.

Соображая местность от Судака до Кизильташа, представляющую столько удобств для преступлений и скрытия следов сих с тем, что все имущество Киновии и деньги найдены в наличности, можно предполагать убийство. С другой стороны, против убийства и бегства Парфения существуют некоторые данные, именно:

Консистория вызывала Парфения на 30 Августа в Симферополь по разным неприятным для него делам, от слушания коих Игумен уклонялся, был скучен и задумчив не только в монастыре, но и в Судаках, в день выезда его в киновию (выделено мной - И. А.).

Далее. Парфений был человек крепкого сложения, хороший ездок, имевший под собою быстрого коня и в руках плеть с металлической оконечностью, проезжавший днем по дороге мог бы избегнуть нападения на него, завидя приближавшихся из засады разбойников, коими та местность вовсе не славится и не было никаких случаев даже простого грабежа; допустить же внезапное нападение в узкой дороге из лесу и убийство его невозможно потому, что нигде не найдено не только следов крови, но и других признаков, обличающих борьбу и насилие…».

Асессор И. Безобразов, изложив в рапорте полученные в ходе расследования новые сведения и подробности событий, привел две предполагаемые им версии: убийство либо бегство игумена Парфения. Многодневные розыски, то том числе и в дни его нахождения в Кизилташе, Судаке, Отузах, с массовым привлечением населения окрестных селений, как выясняется, не только крымских татар, а впоследствии и русских, и болгар, не привели к обнаружению не только неопровержимых, но и каких-либо косвенных улик, подтверждавших версию убийства.

Вместе с тем, что очень важно, И. Безобразов доводит до сведения губернатора Г. Жуковского о ставшей ему известной (интересно от кого!) информации о принуждении повесткой игумена Парфения к прибытию 30 августа 1866 года в консисторию на назначенные слушания церковного суда «по разным для него неприятным делам…».

На наш взгляд, в рапорте асессора Таврического губернского правления версия о бегстве игумена Парения выглядит предпочтительнее второго предположения - об убийстве. Получив от губернатора явно неустраивающие сведения, содержащиеся в рапорте И. Безобразова, раздосадованный утечкой утаиваемой им информации о внутрицерковной конфронтации епархиального начальства с бывшим настоятелем Кизилташской киновии, епископ Алексий лично отправляется в Судакскую округу и 10 сентября, посетив обитель, расспросив очевидцев, составит собственное мнение: «О кончине Игумена Парфения сомневаться, по истечении уже трех недель от времени выезда его из Судака и невозвращения в киновию, и по соображении местных обстоятельств, нельзя.

Все в Киновии и окрестных местностях знавшие и уважавшие его, выражают единогласно прискорбную уверенность, что он убит, именно там, где полицейским розысканием открыта засада близ горной лесной дороги в Кизильташ, недалеко от поворота с Судацкой трактовой дороги. По разным догадкам полагают, что насильственная смерть нанесена ему, для того ли, чтобы воспользоваться бывшими при нем деньгами, или из мести по разным враждебным столкновениям его с окрестными жителями (каковы были разбираемы неоднократно и в Гражданских судах и в Консистории), именно татарами из числа живущих в Таракташе - татарском предместьи Судака».

Далее, в своих путевых заметках епископ Алексий, ссылаясь на «разные догадки», «распространенные расказы» о том, что Фадьме Умерова с сыном Мустафой на монастрыской дороге прежде встретила мчавшего на сивой лошади татарина, спешившего оповестить находившихся в засаде о ехавшем позади «тихонько» игумене, тем не менее пояснял: «Не утверждая верен ли последний расказ о татарине встретившемся с татаркою, не задолго до встречи ее с игуменом, тогда как это обстоятельство может повести к раскрытию дела, но в представленном от асессора Безобразова дознании не значится вовсе…».

Таким образом, епископ Таврической епархии был совершенно не согласен с заключениями, содержащимися в рапорте И. Безобразова, и настаивал, что игумена Парфения убили таракташцы из мести к священнику либо из-за крупной суммы денег, бывшей при нем.

Епископ Алексий в своих документах и донесениях неоднократно упоминает о получении игуменом немалой суммы денег 21 августа 1866 года в почтовой конторе Судака. Однако ни архиерей Таврической епархии, ни Феодосийское уездное полицейское управление, ни возглавлявшие расследования асессор И. Безобразов, капитан корпуса жандармов В. Охочинский, судебный следователь Н. Крым-Гирей, а также председатель военно-полевого суда подполковник Седлецкий - никто из высокопоставленных чиновников официально не обратился в Судакскую почтовую контору и не выяснил, казалось бы, лежащий на поверхности вопрос: за какие услуги или коммерческие сделки, для каких целей, кто посылал денежное вознаграждение игумену? Поставленные вопросы так и остались тайной следствия и суда. Хотя при объективном и профессиональном их расследовании, в действительности, полученные ответы могли привести к раскрытию подлинных неизвестных нам мотивов в жизнедеятельности игумена, выявлению и разоблачению круга соучастников сделок, «деловых» партнеров.

Констатация епископом Алексием «враждебных столкновений», «неоднократно разбираемых в Гражданских судах и Консистории» в 1858-1866 годах таракташцев с настоятелем Кизилташской киновии, архивными источниками не подтверждается.

Слухи же, озвученные епископом о татарине-сигнальщике, мчавшемся на коне, перед неторопившемся возвращаться в монастырь игуменом, в ходе последующих следствий даже не рассматривались. Ситуация складывалась явно не в пользу Русской православной церкви и колониальных властей в Крыму.

Поэтому не случайно в первых числах сентября г. Феодосию также посетил и губернатор Г.Жуковский, серьезно обеспокоенный неоднозначным, непредсказуемым ходом расследования, так как в случае подтверждения бегства одного из иереев Таврической епархии, грозившего грандиозным сканадалом, подрывающим авторитет не только Русском православной церкви. Обладая правами главнокомандующего войсками, расположенными на территории губернии, всей полнотой административной и судебной власти, Г. Жуковский осуществлял жесткий контроль за розысками игумена Парфения не только как духовного лица, но и в соответствии с «Табелем о рангах» как чиновника и военнообязанного, без санкции начальства самовольно оставившего место службы, тем самым совершившего должностное преступление.

В 1721 году Петр I, ликвидировав патриаршество, окончательно подчинил духовную власть светской. Взамен патриаршества был учрежден возглавляемый обер-прокурором Святейший Правительствующий Синод - коллегия (министерство) по делам Русской православной церкви и духовенства. Таким образом, Русская православная церковь стала частью государственной системы империи, а духовенство - частью государственного аппарата и чиновничества, так как введенный Петром I «Табель о рангах» охватывал не только гражданские, военные, но и духовные чины.

В соответствии с петровским нововведением, церковная иерархия черного (монашеского) духовенства приобретала следующую структуру: митрополит приравнивался к государственному канцлеру, а архиепископ - к полному генералу на военной и действительному тайному советнику на гражданской службе. Епископ относился к третьему рангу и соответствовал генерал-лейтенанту и тайному советнику. Настоятели монастырей: архимандрит приравнивался к генерал-майору и действительному статскому советнику, а игумен - к полковнику и статскому советнику.

Таким образом, сан игумена Парфения на военной службе соответствовал чину полковника, а на государственной - статского советника. Этот факт дает исчерпывающее разъяснение на вопрос, почему в раскрытии внезапно исчезнувшего игумена были заинтересованы не только руководство Таврической епархии, но и военного, и гражданского начальства губернии.

В первой декаде сентября 1866 года по прибытии губернатора в г. Феодосию состоялась непредвиденная встреча Г. Жуковского с дворянским заседателем Феодосийского уездного суда К. Кондараки, который «…решился во время бытности Начальника Губернии, в первых числах Сентября месяца в г. Феодосии обратиться лично…». Эта встреча станет поворотной во всей этой трагической истории и определит ход дальнейшего расследования, а впоследствии и суда. Как выяснится в процессе беседы, К. Кондараки самостоятельно, с помощью соглядатаев из числа крымских татар, к этому времени проведет параллельное официальному и церковному тайное дознание обстоятельств исчезновения игумена Парфения: «Узнавши я сперва о безвестно и следа пропавшего Игумена Кизильташской Киновии Отца Парфения - и потом скрывшемся будто-бы, по каким-то личностям заграницу; - начал молча и скрытно собирать из молвы народа, смежных деревень Таракташа сведений, по которым узнал, что Игумен не скрылся - а просто с ненависть убит татарами; но когда Земская Полиция пришла по своим розыскам к тому заключению, что Игумен скрылся и повсеместно 3 Сентября 1866 года розыскивала (выделено мной - И. А.); тогда желая вполне убедиться в собранных мною сведениях, послал знакомого мне Муллу дер. Камышли Абдуль-Ваапа Челеби, как опытного человека, по секрету убедиться в смежных деревнях Таракташа об истине; откуда воротясь объяснил мне следующее: «Из разказов ему близких татар, приписуют убийство Игумена трем татарам, двум прикащикам Стевен, а третьему, есть-ли не их родственнику, то прикащику Рудневой, у которой часто бывал Игумен. Но где его труп дели и кто при том свидетелем был? обещался ему другой татарин Сеит-Мамут дер. Таракташ обо всем секретно разведать и передать мне подробно…».

Итак, несмотря на то, что земская полиция пришла к выводу о побеге настоятеля Кизилташской киновии и в первых числах сентября все еще повсеместно разыскивала, секретные опросы, проведенные К. Кондараки через муллу дер. Камышлы и селянина дер. Таракташ Сеита-Мамута Байрактар Усеин-оглу крымских татар, обозначили круг подозреваемых в убийстве игумена Парфения: приказчиков судакского помещика А. Х. Стевена - Сеита-Амета Эмир-Али-оглу и Сеита-Ибраима Сеит-Амет оглу, а впоследствии и Эмир-Усеина Абдураман-оглу, жителей дер. Таракташ.

По возвращении губернатора Г. Жуковского из г. Феодосии, епископа Таврической епархии Алексия из Судака и Кизилташа 13 сентября состоялась их встреча в присутствии Таврического губернского прокурора А. Глухова. На основании ознакомления со сведениями, представленными в тайном дознании К. Кондараки, высокопоставленные чиновники договорились действовать сообща, как покажут дальнейшие события, и примут решение о новом расследовании причин исчезновения игумена Парфения. Таким образом, с 13 сентября 1866 года неожиданно возникшая версия об убийстве будет принята в качестве основной и единственной в деле исчезновения игумена Парфения, а для сбора улик и доказательств чиновники применят весь арсенал судебных, административных и карательных мер.

15 сентября епископ Алексий направит в Синод Русской православной церкви очередное, третье по счету донесение. Как и в прежних двух он вновь утаит информацию о конфликте епархиального руководства с игуменом Парфением и о назначенном, но несостоявшемся в первых числах сентября церковном суде над ним. В донесении епископ укажет, что «и по сие время (по истечении трех недель) невозвратившийся в Кизильташскую киновию Игумен Парфений полициею не отыскан», в связи с чем в обитель назначен настоятелем иеромонах Космо-Дамиановской киновии Николай. Далее Алексий сообщит о посещении киновии «… и обозрении оной 10 и 11 Сентября мною дозволено совершать церковные поминовения Игумена Парфения как отошедшего из здешней жизни…» и укажет о подозреваемых в убийстве: «По разным догадкам полагают, что насильственная смерть нанесена ему, для того ли, чтобы воспользоваться бывшими при нем деньгами, или из мести по разным враждебным столкновениям его с окрестными жителями… именно с татарами из числа имущих в Таракташе - татарском предместьи Судака». 16 сентября 1866 года Таврический губернатор издаст распоряжение о командировании в Судак капитана корпуса жандармов В. Охочинского с целью дознания о подозреваемом епископом Алексием убийстве игумена, «для чего, по моему мнению, особенно может быть полезен знающий основательно татарский язык и местность, где проишествие случилось, Заседатель Феодосийского Уездного Суда Кондараки…».

16 сентября 1866 года дворянский заседатель Феодосийского уездного суда К. Кондараки представит губернатору Г. Жуковскому докладную записку, в которой укажет: «…Желая содействовать в открытии совершившегося преступления, частным секретным, и если окажется нужным и официальным порядком, по известным мне доводам и по частным сведениям, на которые основываю свои предположения если самыя виновники преступления не откроются, по крайней мере обнаружатся следы преступления, которые поведут к желаемому результату. К тому если еще местная Полиция будет действовать осторожно и секретно до той минуты, покуда я найду необходимым действовать формально-открыто. Поэтому… разрешите мне секретным предписанием, причем прикажите выдать мне открытый лист… Также считаю необходимым… разрешить мне из экстро-ардинарной суммы, про всякий случай, для фискальных людей, хотя пятьдесят рублей, так как при подобных весьма трудных открытиях, как Вам небезызвестно играют самую значительную роль деньги…»

В тот же день, 16 сентября 1866 года, губернатор издаст еще одно распоряжение о направлении в помощь капитану В. Охочинскому дворянского заседателя Феодосийского уездного суда К. Кондараки.

Выше представленные события свидетельствуют о стремлении колониальной администрации совместно с руководством Таврической епархии любой ценой умолчать многолетнюю внутрицерковную конфронтацию с игуменом Парфением, его побег, а случившееся представить в виде национальной и религиозной вражды крымских татар-таракташцев.

Х. Новое расследование. Капитан жандармов В. Охочинский.

Капитан корпуса жандармов Таврической губернии Владимир Лукич Охочинский ко времени поручения ему расследования обстоятельств исчезновения игумена Парфения отлично зарекомендовал себя на государственной службе в карательных органах. Исполнительный, верный присяге и служебному долгу офицер жандармов неоднократно участвовал в следствиях и операциях по подавлению крестьянских волнений и бунтов, предотвращению деятельности православных раскольнических сект (молокан, хлыстов, прыгунов и т. д.).

В офицерское звание В. Охочинский был возведен 31 марта 1843 года, в чин капитана - 7 апреля 1857 года, а в должность капитана корпуса жандармов Таврической губернии произведен 14 апреля 1861 года. В процессе службы награжден орденом Святого Станислава III степени, орденом Святой Анны III степени (вручен 4 апреля 1865 года) и знаком отличия беспорочной службы за 15 лет.

Отмечая заслуги В. Охочинского в несении службы, 13 августа 1865 года губернатор Г. Жуковский ходатайствует об очередном награждении офицера перед начальником пятого корпуса жандармов Н. Черкесовым, который в ответном письме из Одессы отмечал: «Капитан Охочинский известен мне, как Офицер всегда с старанием и пользою для службы исполняющий возлагаемые на него поручения, - поэтому на ходатайство Ваше о вознаграждении его я совершенно согласен».

В свою очередь 14 октября 1865 года Н. Черкесов направляет два ходатайства (свое и Таврического губернатора) шефу корпуса жандармов генерал-адъютанту князю Долгорукову с просьбой о награждении капитана В. Охочинского орденом Святого Равноапольстольного князя Владимира IV степени.

В «Записке о заслугах…» Таврический губернатор отмечал: «Состоящий за Адъютанта при Штабе офицер корпуса жандармов в Таврической губернии, капитан Охочинский, со времени пребывания своего к настоящей должности 8 сентября 1861 года, постоянно заявлял себя как отличный расторопный офицер, как надежный исполнитель поручений начальства…

Командированный мною только по делам особенно важным, когда обыкновенных полицейских действий или распоряжений исполнительных чиновников оказывалось недостаточно, капитан Охочинский ни разу не заставил раскаяться в сделанном ему доверии, так как все подобные дела он обыкновенно заканчивал точно, полно и всегда успешно, не уклоняясь от исполнения служебных требований даже во время болезни.

Заграничные переселенцы, самовольно занявшие в 1861 году земли помещика Уманца, в Мелитопольском уезде, хотя были выведены с той земли, в июле 1862 года, при содействии воинской команды, и водворены на землях казенных, но вскоре после того, под предлогом уборки, самовольно посеянного на земле Уманца хлеба, возвратились опять туда, в количестве более ста семейств, со всем своим имуществом и скотом, до 600 штук, и по прежнему стали пасти его на помещечьей земле, в ущерб и разорение чужого хозяйства, делать различные насилия экономии, бить ее пастухов и препятствовать в пользовании водою для скота. Чтобы положить конец подобным безпорядкам и своеволию, Капитану Охочинскому поручено было отправиться в имение помещика Уманца, вытребовать роту солдат Виленского полка и силою вывести переселенцев на казенные земли, какие будут указаны для сего ведомством Государственных Имуществ. Прибыв в Сентябре 1862 года на место и несмотря на крайнее упорство и заблуждение крестьян, Капитан Охочинский решил вывести неповинующихся на казенные земли без участия воинской команды, силою кротости и убеждений… что их действия незаконны и что за подобные поступки они подвергаются строжайшей и неизбежной ответственности по закону. Убежденные в крайней неосновательности своих домогательств, крестьяне просили короткий срок обдумать свое положение и привести в порядок имущество, и затем, в назначенный день, на собственных подводах, со всем имуществом и скотом, отправились, в числе 85 семейств, на указанный им казенный участок. Таким образом, дело это, грозившее всеми последствиями употребление военной силы, окончилось вполне благоприятно, сообразно правительственным требованиям единственно по благоразумию и крайнему требованию Капитана Охочинского.

По выходе из Таврической губернии Татар и Ногайцев, заселение края, производимое, между прочим русскими заграничными выходцами и крестьянами переселенцами из других губерний, послужило, в числе других причин, поводу к развитию в губернии сект прыгунов, шалапутов, скопцев и монашествующих. Развиваясь одновременно в различных местностях губернии, прикрываясь во многих случаях наружным исполнением обрядов и таинств православной церкви и владея значительными денежными средствами, раскольники представляли большие затруднения при раскрытии их учения и обрядов, и самые дела о них, по своей особенной важности требовали участия человека деятельного, неусыпного и вполне преданного долгу чести. Без раздумья избранный для этих дел, Капитан Охочинский оправдал, по обыкновению, свое назначение. 8 января 1865 года он был командирован в состав Комиссии для производства следствия об открытой в селениях Бердянского уезда: Нововасильевке, Астраханке и Новоспасском, сект прыгунов; возвратился из командировки 23 февраля. Вскоре после того, 30 Апреля командирован по делу об открытой в семи селениях Мелитопольского уезда скопческой и шалапутской сектах. До окончания этого дела, 1 Июля предписано Охочинскому состоять в Комиссии, назначенной для производства следствия об открытой в с. Петровке Мелитопольского уезда секте скопцев-шалапутов… Окончив следствие в с. Петровке, Охочинский находился при доследовании дела о скопческой секте в селениях Бердянского уезда: Остриковом, Очереватом и м. Большом Токмаке, откуда окончательно возвратился в Симферополь только в первых числах Августа месяца. Все эти дела… отличаются ясностью и точностью изследования, которое дало полную возможность определить учения и обряды сект, открыло распространителей и последователей их и представило местному начальству средство следить и пресекать дальнейшее развитие этого зла.

С конца 1861 года в Таврических мировых учреждениях производится дело об открытом упорном неповиновении временно-обязанных Графу Толстому крестьян трех селений Ново-Баяута, Ново-Чембая и Покровского устроить быт свой на одном из оснований, указанных законоположениями 19 февраля (1861 года - отмена крепостного права в России. - И. А.). Несмотря на все меры и кротости, и строгости, неоднократно принимавшиеся в отношении означенных крестьян в течение более трех лет; несмотря даже на выселение некоторых из них в различные отдаленные губернии, все крестьяне двух селений Чембая и Покровского упорно стояли на своем, не имеющем ни малейшего законного основания, требовании выдать им увольнительные акты, по которым они могли бы оставить, когда пожелают, место нынешнего жительства и перейти в те общества или сословия какие для себя изберут.

Прежде принятия решительных мер для подчинения крестьян требованиям закона и вразумления, что они обязаны исполнять его, решено было Губернским по крестьянским делам присутствием в последний раз испытать над заблудшими крестьянами силу убеждений… Для исполнения этого решительного, по своим последствиям поручения был избран Корпуса Жандармов Капитан Охочинский, вместе с членом Крестьянского Присутствия, Вице-Адмиралом Кутровым. Встреченные теми же упорными и безсмысленными отказами от всяческих соглашений, какими эти крестьяне заявляли о себе уже в течение нескольких лет сряду и постоянно, командированные лица… продолжали, с полной настойчивостью и свойственной Охочинскому убедительностью, вразумлять крестьян, когда же некоторые из них были задержаны и отправлены в Симферополь… наконец… изъявили полное раскаяние, приняли в дар четверть указанного надела и всем обществом отслужили молебен за здравие Государя Императора, во время которого все усердно молились на коленях.

Описанные в настоящей записке заслуги Корпуса Жандармов Капитана Охочинского, многократно доказавшего свою неутомимую деятельность, свою преданность интересам службы и свою способность миролюбно оканчивать дела, грозившие безпорядками и необходимостью употребления воинской силы…».

Наряду с неоспоримыми «заслугами» капитана жандармов В. Охочинского необходимо коротко остановиться на упорном преследовании властями и РПЦ «раскольников», методах устрашения и усмирения бунтующих крестьян. Для поддержания «законности и порядка» власти разрешали и даже рекомендовали применять последний аргумент - воинские подразделения.

Пытаясь морально подавить и сломить сопротивление таракташцев, власти также прибегнут к угрозе введения военного постоя в деревне. Впоследствии, в 1867 году, в ходе военно-полевого суда угрозы приведут в исполнение и разместят в домах таракташцев роту солдат.

XI. Оговор Якубом односельчан-таракташцев

Выполняя распоряжение Таврического губренатора от 16 сентября 1866 г., В. Охочинский проследовал в г. Феодосию, затем в Судак, предвкушая очередную награду и поощрения в случае успешного завершения расследования. Высокое начальство, конечно же, посвятило капитана корпуса жандармов в суть последних сообщений, высказанных соглядатаями К. Кондараки - муллой дер. Камышлы Абдуль-Ваапом Челеби и жителем дер. Таракташ Сеитом - Мамутом Байрактаром. По сути, руководство потребовало от жандармерии и полиции выполнения «заказа» - расследования не версии о побеге, а выявления неопровержимых улик и доказательств вины подозреваемых таракташцев в предполагаемом убийстве игумена Парфения.

Тем временем, 16 сентября становой пристав В. Орловский вновь допросил Мустафу Смаил-оглу, который сделал к своему прежнему показанию важное дополнение: «…Я упустил из виду сказать следующее: когда я встретил Игумена Парфения, поворотившего с большой почтовой дороги на дорогу в Аджи-Бей и Кизильташ, то видел вслед за ним бежавшего татарина дер. Таракташ Якуба Сале Акай оглу. Куда именно бежал Якуб и зачем я не знаю. Якуб бежал не большою дорогою, а тропинкою соединяющуюся дальше с большою дорогою. Он наверно видел Игумена, который ехал впереди его саженях в 50. У Якуба я просил огня но он сказал: «разве ты не знаешь, что я не курю табаку» и бежал поспешно дальше…»

В тот же день Якуб был доставлен в Таракташское волостное правление и в присутствии головы Х. Мейназова допрошен становым приставом: «От роду мне 60 лет, магометанин, под судом не был. Тот день, когда пропал Кизильташский Игумен Парфений, я помню… В понедельник самый день пропажи, как говорят, Игумена, я утром поехал в общественный лес нарубить хворосту. Поехал одной арбою, но взял две пары волов, с целью попасти их в лесу. Рубил хворост на половине дороги, идущей из Таракташа в Кизильташ. Пару волов, которыми предположил привезти хворост, привязал в лесу, а другую пару пустил попастись в лесу. Нарубив хворосту, я привез в дер. Таракташ, а другую пару волов оставил в лесу, так как они зашли незнаю куда.

Приехал в Таракташ в полдень и после обеда пошел пешком разыскивать волов, оставленных в лесу. Не доехав и версты до поворота из большой дороги на Кизилташскую, я встретил татарина Мустафу, шедшего в Таракташ. Мустафа просил у меня огня, чего у меня не было. Но Игумена я вовсе не видел. Я пошел в Аджи-Бей, спросить, не видели ли моих волов. В Аджи-Бее застал жену прикащика помещика Жирова и караульщика Мемета. Они сказали, что волов не видели. Я пошел дальше в лес и недалеко от Аджи-Бейского дома за горою нашел своих волов, которых прямо и пригнал домой. Игумена Парфения я видел только осенью прошлого года в саду Стевиной. Больше Игумена нигде не видел. Куда подевался Игумен я не знаю…»

Таким образом, на первом допросе 16 сентября 1866 года Якуб утверждал, что помнит день 22 августа 1866 года - понедельник, заготовку хвороста, встречу с Мустафой, поиски волов, но игумена Парфения не видел, где он - не знает, и услышал о пропаже священника на следующий день от русского, встреченного по дороге из дер. Эльбузлы в дер. Салы.

Показания Якуба, как, впрочем, и информация тайных агентов охранки, были подвергнуты тщательной секретной проверке.

В отчете, представленном губернатору Г. Жуковскому, В. Охочинский лаконично изложит: «Я приехал в Судак спустя месяц после исчезновения Игумена, следы преступления были все закрыты, слухов, толков, сплетен, один другого неосновательнее я слышал очень много; не пренебрегая ни чем, я старался все проверить, чтобы прийти к какому либо заключению».

Полиция и жандармерия, проводя секретное расследование, использовала оплачиваемых тайных дознавателей для сбора информации, оказания давления и убеждения подозреваемых. Однако сведения о тайных информаторах (мулла Абдуль-Ваап Челеби, Сеит-Мамут Байрактар) и обвиненных ими таракташцах, полученные в ходе негласных оперативно-розыскных мероприятий, проведенных 17-27 сентября 1866 года, отсутствуют в архивном деле. Скудные данные выявлены в архивных фондах и позволяют частично восполнить этот пробел.

Осведомитель, мусульманский священнослужитель Абдуль-Ваап Челеби (1799 г.р.) состоял в духовном сословии, 7 февраля 1851 года был утвержден муэдзином в мечеть дер. Камышлык Феодосийского уезда. В браке с помещицей урожденной дворянкой Алиме-Шерфе (1816 г. р.) у Абдуль-Ваапа Челеби родилось пятеро детей: сын Сеит-Абдулла, дочери Сельме-Шерфе, Фатьме, Айше и Мерьем. В период Крымской войны муэдзин дер. Камышлык Абдуль-Ваап Челеби был задержан и содержался под арестом в Карасубазаре и Симферополе (апрель - август 1854 г.) за распространенние слухов и угроз «о приходе французов». В 1857 году Абдуль-Ваап не был утвержден хатипом в мечеть дер. Камышлы, а жители деревни отказали ему в праве на получение доходов с вакуфной земли. Этот факт свидетельствует, что у мусульманского священнослужителя не сложились доверительные и уважительные отношения с местной крымскотатарской общиной.

Другой тайный сотрудник и соглядатай - Сеит-Мамут принадлежал к родовому клану с прозвищем «байрактар» (тур. «знаменосец, вождь племени, идущий на войну»), являвшемся одним из влиятельных в Судаке. В списках жителей Судака, составленных в 1784 г., указаны семейства Насруллаха и Али Байрактар. С российским завоеванием и насильственным выселением судакцев, лишением их движимого и недвижимого имущества, семейства Насруллаха и Али Байрактар осели в Таракташе. Однако Сеит-Мамут Байрактар Усеин-оглу (38 лет, грамотен, женат, бездетен), потомок Байрактаров в третьем поколении, совершенно не пользовался авторитетом среди таракташцев, презиравших этого пьяницу, «ведущего позорный образ жизни». Сеит-Мамут Байрактар отвечал односельчанам «взаимностью».

Ко времени исчезновения игумена влиянием в Таракташе пользовалось семейство восьмидесятилетнего Эмира-Али, длительное время являвшегося доверенным лицом и приказчиком известного крымского естествоиспытателя, академика Христиана Христиановича Стевена - основателя и первого директора Никитского ботанического сада. После смерти ученого в 1863 году приказчик его судакского имения Эмир-Али, будучи в преклонном возрасте, оставил свою должность. В имение сына Х.Стевена - Антона Стевена (31 г.) был назначен один из сыновей Эмира-Али - Сейдамет (26 л.). Небольшая разница в возрасте (пять лет) свидетельствует о том, что Антон и Сейдамет, вероятно, знали друг друга с детства. В имение Екатерины Стевен назначается и зять Эмир-Али - Сеит-Ибраим.

Именно к семейству Эмир-Али питал неприкрытую зависть и злобу Сеит-Мамут Байрактар, так как в свое время он посылал сватов к Эмиру-Али и просил руки его дочери Эмине-Шерфе, но получил отказ. Он попытался выкрасть девушку, но братья Сеит-Асан, Эмир-Сале, Сеит-Мемет и Сейдамет не допустили бесчестия сестры. Сеит-Мамут Байрактар также являлся злейшим врагом Эмира-Усеина Абдураман-оглу, племянника Эмира-Али и двоюродного брата Сейдамета.

Для сведения счетов Сеит- Мамут Байрактар воспользуется ситуацией, возникшей с исчезновением игумена Парфения. Искусно направляемый К. Кондараки и губернской охранкой, он жестоко отомстит старейшине Эмиру-Али и всему его семейству. Не имея возможности прямо и открыто обвинить семейство Эмир-Али, Сеит-Мамут Байрактар шантажом и запугиванием использует односельчанина Якуба.

Якуб осознавал, что его подозревают в предполагаемом властями убийстве игумена Русской православной церкви.

Именно в дни последней декады сентября, когда Якуб, серьезно встревоженный, не знал, как избавиться от нависшей над ним беды, в Таракташе объявляется сообщник и соглядатай дворянского заседателя Феодосийского уездного суда К. Кондараки и охранки - Сеит-Мамут Байрактар.

Движимый чувствами мести, соперничества и вражды, Сеит-Мамут Байрактар имел собственные счеты с Сейдаметом, Сеидом-Ибраимом, Эмиром-Усеином, а также с волостным головой Х. Мейназовым. Поэтому он и решил расправиться со своими соперниками, используя подвернувшийся удобный момент и впавшего в отчаяние односельчанина Якуба, убедив его дать на следствии продиктованные им показания, обещая взамен поддержку властей, следствия, суда. Сеиту-Мамуту Байрактар-оглу удалось запугать и убедить Якуба оговорить односельчан. О событиях этих сентябрьских дней 1866 года тайный агент Сеид Мамут позднее в процессе следствия покажет: «Я держал на откупу кизил в лесах Мордвинова и в Августе и в Сентябре этого года был в Сууксу и Эльбузлах. В Сентябре числа двадцатого я возвратился в Таракташ. Покойного Игумена я хорошо знал и он любил меня. Поэтому я старался узнать виновных. Когда здесь уже был Исправник и Жандармский Капитан я увидел в Малом Таракташе Якуба Сале Акай Оглу. Я знал, что Якуба видели в лесу позади Игумена и как Якуб сидел задумавшись то я подошел к нему и сказал: «Якуб, у тебя есть что-нибудь на душе». Якуб задрожал, но ничего не сказал…»

Таким образом, 22 августа, в день исчезновения игумена, Сеита-Мамута Байрактара в Таракташе не было. По заданию К. Кондараки и охранки он объявился в селе лишь спустя месяц, в двадцатых числах сентября, с целью «обработки» Якуба.

Пользуясь его совершенной растерянностью, Сеиту-Мамуту удалось запугать и уговорить Якуба отвести от себя подозрения путем оговора односельчан, обвинив их в страшном преступлении - убийстве игумена Парфения и в последующем сожжении тела с целью уничтожения улик. Затем они вдвоем, по словам Сеита-Мамута, отправились к мазину Халилулла Эфенди, но дома его не оказалось. Тогда в свидетели Сеит-Мамут пригласил учителя Аджи-Халила-эфенди, который впоследствии 7 ноября 1866 года подтвердит на допросе: «Не помню какого числа сентября но в среду, я собирался ехать в дер. Айсерес, когда Сеид Мамут Байрактар Оглу, пригласил меня выслушать рассказ Якуба Сале Акай Оглу. Тогда Якуб, при Сеид Мамуте подтвердил мне, о том что он, Якуб, был случайным свидетелем убийства Игумена, и назвал Сеид Амета Эмир Али Оглу, Сеид Ибрама Сеид Амет Оглу и Эмир Усеина Абдураман Оглу. Я сказал Якубу о том, что он тотчас должен объявить о том начальству и Якуб с Сеид Мамутом ушли для того в м. Судак». Из вышеизложенного показания учителя следует, что действия и высказывания Якуба были полностью направляемы и контролируемы Сеитом-Мамутом Байрактар-оглу.

Необходимо также остановиться на роли, которую сыграл в тайном расследовании и дворянский заседатель Феодосийского уездного суда К. Кондараки, впоследствии приписывавший «открытие преступников» как самому себе, так и своим сообщникам и соглядатаям. Вот как опишет К. Кондараки свое участие в ходе расследования: «…Вследствие полученного разрешения отправился с Жандармским Капитаном Охочинским к открытию следов преступления. Тогда я сам лично отправился по окрестным деревням Тарахташа, а Охочинский оставался в Судаке. Будучи я знаком с характером татар и с их языком, прибегал не к грозному официальному розысканию, удаляющему всякое открытие, но к тихому секретному разузнанию известных мне обстоятельств. Почему я и открыл с разказов (секретных) татар дер. Токлу (Токлук или Топлу - И. А.), по наводимому из разных предположений сумнению, что убийцы есть три татарина, два прикащика Стевен, а третий их родственник; но считая подобное открытие слабосильным к обвинению злодеев без доказательств, искал еще фактов или свидетелей; (выделено мной - И. А.); возвратясь оттуда 28 сентября в Судак, отправился в дом Качони, куда вслед за мною явился по моему назначению ко мне для переговоров Сеит Мамут Барьяктар оглу, который того же 28 сентября объявил мне подробно, при Качони, об убийстве Игумена, и об имени преступников, так равно и о случайном на месте преступления - свидетеле Якубе Селякай оглу, который разказал ему при Мазине Таракташском, обо всем случившемся в лесу… просил меня Барьяктаров о заявлении его мне иметь как можно больше в секрете, боясь мщения злодеев, прибавляя к тому, что если Якуб Селякай оглу на первых моих допросах с боязни не признается, то напомнить ему об имени его Сеит Мамута или о расказе ему. Заметя я имена преступников (которые ныне содержатся в остроге), тот же час выехал в дер. Таракташ, где находились Охочинский, Исправник Лагорио и Пристав Орловский и собирались к отъезду в г. Феодосию, тогда явясь я к ним объявил того же 28 сентября, об открытых преступниках, затем начал допрашивать призванного туда Якуба Селякай оглу…»

После ознакомления с вышеуказанными сообщениями К. Кондараки, не остается никаких сомнений, что преступный, клеветнический оговор трех таракташцев был преднамеренно имитирован самим дворянским заседателем К. Кондараки и его сообщниками и соглядатаями, о чем он, в том же разъяснении открыто заявит: « Открытие злодеев при содействии моих сотрудников Сеит Мамут Барьяктар оглу и Абдуль Ваап Челеби, мне принадлежит, и если надобность укажет я выставлю свидетелей, которые под присягою об этом подтвердят… Поэтому я полагаю, Якуба Селякай оглу, Сеит Мамута Барьяктар оглу и Абдуль Ваапа Челеби, за содействие оказанное мне к открытию столь важного преступления должны бы быть награждены в пример прочим татарам…» (Впоследствии в ходе военно-полевого суда К. Кондараки не только не представит обещанных свидетелей, но и сам 20 августа 1867 года покинет г. Феодосию, где будут проводиться судебно-следственные действия, и уедет в Симферополь).

В другом своем донесении от 30 октября 1866 года К. Кондараки сообщал: «По распоряжению Начальства назначен к секретному разысканию о безвестно пропавшем (по донесению Земской Полиции) Игумен Кизильташской Киновии.

Вследствие произведенных розысков, 28 сентября, через татарина дер. Таракташ Сеит Мамута Байрактар Усеин оглу были мною открыты преступники в этом деле Сеит Амет Эмир Али оглу, Сеит Ибраим Сеит Амет оглу и Эмир Усеин Абдурахман оглу. Об этом я явясь того же дня в Таракташ объявил капитану Охочинскому и бывшим при том исправнику Лагорио, Приставу Орловскому с объяснением к тому, что о том преступлении знает Поселянин Якуб Селякай оглу, который при спросе все подробно объяснит».

Необходимо особо подчеркнуть, что К. Кондараки в донесениях упоминал имена сообщников крымских татар не только с целью их финансового вознаграждения в случае успеха. В случае провала их злодейского замысла К. Кондараки имел возможность обвинить самих Абдуля-Ваапа Челеби, Сеита-Мамута Байрактар-оглу в предоставлении субъективной, заведомо ложной информации и тем самым отвести от себя вину в инициировании особо тяжкого преступления.

При таких обстоятельствах 28 сентября 1866 года, на повторном допросе, в присутствии капитана жандармов В. Охочинского, Феодосийского уездного исправника Ф. Лагорио, станового пристава В. Орловского, дворянского заседателя Феодосийского уездного суда К. Кондараки Якуб Сале-Акай-оглу, изменив свои первоначальные показания от 16 сентября 1866 года, обвинит Сейдамета Эмир-Али-оглу, Эмира-Усеина Абдураман-оглу и Сеита-Ибраима Сейдамет-оглу в убийстве и сожжении игумена Кизилташского монастыря.

Якуб рассказал, что 22 августа, после обеда отправился в лес разыскивать оставленных на выпас двух волов. В ходе розысков услышал якобы выстрел, затем еще два и направился в том же направлении. Увидел обвиняемых у тела игумена, был обнаружен и против воли стал соучастником. Таким образом, запуганный и сломленный Якуб Сале-Акай-оглу с целью отвести от себя подозрение и обвинение оговорил трех таракташцев-односельчан и пошел на официальное сотрудничество с охранкой вместе с тайными агентами муллой Абдулем-Ваапом Челеби и Сеитом-Мамутом Байрактар-оглу.

В результате столь «своевременного» и «необходимого» оговора односельчан Якубом тут же после окончания допроса принимается постановление «…одновременно отправиться… для арестования, обыска оговоренных и производства распросов, где означенные лица находились в день и ночь исчезновения Игумена…».

XII. Аресты, допросы, обыски

28 сентября полицейские, осуществлявшие оперативно-розыскные мероприятия, разделившись на три группы, провели одновременный арест и обыски оговоренных Якубом таракташцев: Сейдамета Эмир-Али-оглу, Эмира-Усеина Абдураман-оглу и Сеита-Ибраима Сейдамет-оглу.

На допросе Сейдамет (26 лет, магометанин, грамотен, не судим, холост) показал, что четыре года является приказчиком судакского помещика А. Х. Стевена. В день, когда бесследно исчез игумен Парфений, он до обеда находился в имении. Во время обеда навестил живущую по соседству семью тяжело больной Елизаветы Шампи (Игнатьева). А. Стевен попросил его в случае необходимости оказывать помощь и опекать попавших в беду соседей. Затем до вечера наблюдал за производством работ в поместье, после чего вновь направился к Шампи, где и находился всю ночь. В ходе обыска в комнате Сейдамета были обнаружены : кредитными билетами 15 руб., мелочью 4 руб. 65 коп., завернутые в кусок газеты, серебряные часы, перочинный нож, янтарная папиросница, кресало с губкою и двуствольное ружье.

Допрошенные там же в имении слуги А. Стевен - нянечка Е. Руденкова, кухарка П. Севастьянова, воспитательница У. Капелюхова, рабочий Зекирья Ибраим-оглу засвидетельствовали, что в день пропажи игумена - 22 августа видели до обеда приказчика Сейдамета по дворе поместья. Работник Умер Фетла-оглу показал, что видел во дворе Сейдамета 22 августа как до обеда, так и вечером. На допросе приказчик помещицы Д. Рудневой Генрих Шампи подчеркнул: «… Твердо знаю, что в доме моей матери, Сеид Амет, в ночь с понедельника на вторник не ночевал. Мать моя была больна и у нас в доме в ту ночь почти не ложились спать. Сеид Амет каждую ночь ночевал в доме моей матери, но почему не ночевал в означенное время (Сеид Амет) я не знаю». (Необходимо пояснить, что Г. Шампи, являясь приказчиком судакской помещицы, вдовы Д. Рудневой, бывшей пассии игумена Парфения, полностью зависел от своей работодательницы. Д. Руднева возглавила впоследствии «партию», жаждавшую любой ценой расправиться с таракташцами.

Между тем, на следующий день, 29 сентября 1866 года, подвергнутая допросу сестра Г. Шампи Мария Шампи показала: «От роду мне 21 год, исповедания католического. Твердо помню, что прикащик Стевена, Сеид Амет в понедельник - в день пропажи Игумена Парфения был у нас до обеда и после обеда, но определить именно времени немогу; но утвердительно говорю, что Сеид Амет с понедельника на вторник ночевал у нас в доме».

Учитель немецкой колонии Судака и врач по совместительству Ф. Г. Редер на допросе рассказал, что в доме больной Е. Шампи находился 12 дней. Приказчик Стевена ночевал также все дни, «… исключая понедельника - дня пропажи Игумена». А пришел Сейдамет только утром, 23 августа. К показаниям Ф. Г. Редера присоединилась сиделка, акушерка Д. Бритнер.

30 сентября судакский помещик капитан-лейтенант А. Стевен направит полицейским отзыв, в котором, что очень важно, подтвердит: «…я прикащика моего бывшего, Сеит Амета Эмир Али оглу видел у себя во дворе в Понедельник 22 Августа, утром часов около 10 или 11».

Со дня исчезновения игумена (22 августа 1866 года) прошло более месяца, и на допросах, проведенных 28-29 сентября, показания свидетелей, естественно, разнились. А. Х. Стевен, его прислуга - Е. Руденкова, П. Севастьянова, У. Капелюхова и бондарь Зекирья утверждали, что видели Сейдамета в имении до обеда. Работник Умер Фатла-оглу видел приказчика Сейдамета на протяжении дня и вечера. Мария Шампи показала, что Сейдамет ночевал в доме с 22 на 23 августа, т. е. в ночь совершения якобы преступления.

Г. Шампи, Ф. Редер, Д. Бритнер отрицали нахождение Сейдамета в доме больной Е. Шампи в ночь с 22 на 23 августа.

28 сентября 1866 года вторая группа произвела арест в саду Екатерины Христиановны Стевен (сестры А. Х. Стевен) приказчика Сеита-Ибраима. В ходе обыска были обнаружены: рубаха, складной карманный нож, два письма в бумажнике, два одноствольных ружья, принадлежавших А. Х. Стевен и сторожу Беширу.

В тот же день на допросе Сеит-Ибраим подтвердил показания, данные им ассесору И. Безобразову 1 сентября 1866 года, о встрече 22 августа с игуменом в поместье Д. Рудневой, о различных его поручениях, а также о неудавшемся их намерении продать принадлежавшие игумену Парфению 30 пудов табака. После обеда, еще раз встретившись с Парфением, Сеит-Ибраим отправился домой в дер. Таракташ, а оттуда в сад Е. Стевен, где до вечера вместе с рабочими работал в винограднике. Вечером, вернувшись, ночевал, как обычно, дома.

В тот же день на допросе работники Е. Х. Стевен Бешир Бекир-оглу и Абдураман Девлетша-оглу подтвердили, что 22 августа рано утром игумен приехал и осматривал ход строительных работ. После обеда пришел приказчик Сеит-Ибраим, и они все вместе с Аметом Сулейман-оглу работали в винограднике. Вечером Сеит-Ибраим отправился домой. Показания свидетелей полностью опровергали вменяемое Сеиту-Ибраиму обвинение в совершенном якобы 22 августа преступлении.

На следующий день, 29 сентября, явно не удовлетворенные «алиби» Сеита-Ибраима, Феодосийский уездный исправник Ф. Лагорио, дворянский заседатель уездного суда К. Кондараки, капитан пограничной стражи Качони, иностранец Антон Зисман вызвали на повторный допрос работников Бешира, Абдурамана и Амета. Применяя методы запугивания и шантажа, обвиняя неграмотных крестьян в соучастии в преступлении, следователи заставили свидетелей отказаться от прежних показаний и заявить, что Сеит-Ибраим «22 Августа, - ни днем, ни вечером в сад Стевина вовсе не приходил и где обретался не известно…».

После допроса и принуждения свидетелей к «правильным» показаниям следователи произвели обыск в доме Сеита-Ибраима и изъяли охотничью винтовку и старое, с «изломанным ложем» ружье. На допросе жена Сеита-Ибраима Эмине-Шерфе (33 года) показала, что в день, «когда последний раз Игумен приезжал в Судак…», муж утром ушел в сад Е. Х. Стевен. Вернувшись, взяв с собой краюху хлеба, пошел в сад, где работал до вечера с работниками. Из дома ночью никуда не отлучался.

Тем временем, 28 сентября 1866 года третья группа во главе с дворянским заседателем К. Кондараки задержала третьего подозреваемого - Эмира-Усеина Абдураман-оглу. После обыска и изъятия висевшего на стене ружья Эмир-Усеин на допросе заявил, что 22 августа весь день находился дома и никуда не отлучался. На вопрос, подвергался ли он суду и находился ли под следствием, Эмир-Усеин показал, что в 1858 году восемь месяцев необоснованно содержался под арестом по подозрению в ограблении. Следствием была доказана его невиновность, и решением Феодосийского уездного суда он был освобожден из-под стражи.

Соседи, подвергнутые дознанию, не подтвердили пространственно-временной связи подозреваемого с событием 22 августа. Ссылаясь на истекший довольно длительный промежуток времени (без малого 40 дней), не припоминали, находился ли Эмир-Усеин дома или нет в день исчезновения игумена. Допрошенные 29 сентября жена Айше и мать Ава-Шерфе показали, что Эмир-Усеин 22 августа в течение суток из дома не отлучался. В тот же день, 29 сентября 1866 года, с проведением арестов, обысков, допросов подозреваемых и свидетелей В. Охочинский, Ф. Лагорио и В. Орловский принимают решение не оставлять более задержанных в дер. Таракташ или Судаке, «так как здесь проживают родственники их и при несочувствии местного татарского населения, из которого должен назначаться караул, легко могут иметь сообщение». Трех таракташцев под охраной перевозят в соседнюю русскую деревню Салы.

30 сентября 1866 года В. Охочинский, В. Лагорио, В. Орловский, К. Кондараки, совместно с понятыми - А. Стевен, Л. Зотовым, Качони, четырьмя крестьянами дер. Таракташ и «свидетелем» Якубом-Сале Акай-оглу отправились на осмотр Кизилташской дороги и окрестностей.

Якуб указал на местности, где якобы услышал выстрел, затем еще два.

Выйдя на следы крови, обнаружил место преступления и трех односельчан - Сейдамета, Эмира-Усеина и Сеита-Ибраима. Затем провел к месту кострища в лесу, куда якобы привезли на коне тело игумена. Указал на направление, в котором Сейдамет отвел коня и выстрелом из ружья убив животное вернулся. Обнаруженные в золе кострища (2,2х1,5 м) фрагменты обгоревших костей были тщательно собраны и уложены в коробку. Акт осмотра подписали все участники следственной комиссии и понятые.

Ни у чиновников, ни у понятых не возникло сомнения, что это могло быть одно из пепелищ, которые часто встречаются на лесных полянах и периодически используются лесниками и охотниками.

По показаниям Якуба, огромный костер горел якобы с 18 часов вечера 22 августа до 2 часов ночи 23 августа, т. е. на протяжении шести часов. У членов комиссии почему-то не возникло вопроса, почему в тот злополучные вечер и ночь никто (богомольцы, лесники, лесорубы, путники) не видел густых клубов дыма, высоко поднимающихся в ясное летнее небо над горным лесом в течение нескольких часов. А ведь клубы дыма в первую очередь должны были лицезреть многочисленные богомольцы и монахи в самом Кизилташском монастыре, расположенном высоко в горах. Вот как описывает вид, открывающийся из монастыря, Е. Марков: «Вдруг, после самого тяжкого и долгого подъема, панорама неожиданно расширялась; Кизилташская киновия выглянула из моря лесов, в которых потонула она, со всех сторон обставленная исполинским амфитеатром скал. Мы добрались до вершины горы, господствовавшей над окрестностью… С пещерной террасы открывается вид на целую область гор и лесов… Вершины далеких, больших гор, которых вы давно не видали, смотрят теперь вам в лицо из-за плеч десятка других…»

Но вопросы никто и не пытался задавать. И главное - получить ответ на них. «Оперативникам» из полиции и жандармерии необходимо было выполнить заказ - найти убийц. И они его «добросовестно» выполняли.

На следующий день положение подозреваемых еще более усугубилось. 1 октября Мария Шампи, уступив давлению со стороны брата - Генриха и судакских помещиков, изменив свои показания, сделала следующее заявление: «Хотя 28 Сентября месяца я и дала показания, что прикащик Стевена, татарин Сеид Амет, в день пропажи Игумена Парфения находился после обеда и ночью в нашем доме; но это утвердительное показание я дала потому собственно, что Сеид Амет почти каждую ночь ночевал в нашем доме. Ныне же раздумав и припомнив все происшедшие дни, я прихожу к заключению, что Сеид Амет именно в день исчезновения Игумена мог и не быть в нашем доме, чего впрочем не могу припомнить, тем более, что в то время мать моя была больна и я находилась в сильнейшем разстройстве».

Последующие действия капитан В. Охочинский в рапорте губернатору опишет следующим образом: «Возвратившись в м. Судак я приказал собрать все Татарское общество, из Верхнего и Нижнего Таракташа и взяв с собой Якуба, объявил им, что действия Якуба по обнаружению убийц Игумена Парфения, уже им известны, а потому Якуб с семейством и имуществом, отдается под надзор всего общества, что Правительство, преследуя преступников, для охранения общества, должно непременно находить сочувствие и содействие общества… а поэтому было бы желательно, на будущее время, видеть их всех подражателями Якуба».

Тогда же, 1 октября, капитан жандармов В. Охочинский, Феодосийский уездный исправник Ф. Лагорио, становой пристав В. Орловский, дворянский заседатель К. Кондараки отправились в дер. Салы и, предъявив обвинения в убийстве, вновь допросили, по одиночке, арестованных трех таракташцев.

В ответ подозреваемые подтвердили свои прежние показания и заявили, что об убийстве они не знают, в инкриминируемом преступлении не участвовали и не слышали, кто мог его совершить. Затем комиссией принимается следующее постановление: «До производства формального следствия, обвиняемые в убийстве игумена Парфения татары… не нужны в уезде, где держать их представляется все неудобства, то означенных арестантов отправить отдельно на перекладных в Феодосию для содержания их в секретных камерах тюремного замка».

2 октября перед отъездом в Симферополь В. Охочинский подпишет последнее постановление, в котором предпишет «розыскание в указанной татарином Якубом местности, лошади убитого Игумена Парфения возложить на пристава Орловского».

В рапорте губернатору Г. Жуковскому от 5 октября 1866 года капитан жандармов отметит: «Успешному открытию убийц Игумена, я много обязан Становому приставу Орловскому и знающему хорошо татарский язык Заседателю Уездного Суда Кондараки: оба эти чиновника мне много содействовали к успешному исполнению возложенного на меня поручения».

В тот же день губернатор направит епископу Таврическому и Симферопольскому Алексию официальное уведомление о результатах проведенного полицией и жандармерией розыска. В свою очередь епископ Алексий немедленно отправит в Синод Русской православной церкви донесение, в котором припишет себе лавры разоблачителя «преступления» и укажет: «по сообщенным мною Начальнику Таврической Губернии сведениям, ведущим к подозрению в убийстве Кизилташского Игумена Парфения живущих в предместье Судак Таракташских Татар, им командирован был для нового строжайшего дознания Капитан Корпуса жандармов Охочинский, который исполнив поручение как следует, обнаружил преступление и преступников ясно и неопровержимо…»

Епископ Алексий в очередном донесении от 5 октября 1866 года и словом не обмолвится о подлинных причинах исчезновения Парфения - его конфликте с епархиальным руководством и самим Алексием, назначенном суде над игуменом, который так и не состоялся в первых числах сентября.

В ответ на донесение обер-прокурор Синода направил епископу Алексию письмо со статьей из одесской газеты «Голос» об исчезнувшем игумене и просил сообщить достоверность изложенных в статье фактов из биографии Парфения и об итогах розысков.

Епископ Алексий в ответном донесении укажет, что: «1) передаваемые в статье об игумене Парфении сведения верны, но только преувеличенно восхваляя покойника, автор статьи доходит часто до неправдоподобного… 2) заявление, что розыскание Игумена производимо было местным Гражданским Начальством несвоевременно и неловко, в отношении к первому месяцу после пропажи Игумена справедливо. Но деятельность Гражданского Начальства удвоилась после того, как открылась мне возможность лично быть в Кизильташской киновии, осмотреть все местности, вникнуть во все обстоятельства дела, и по возвращении 13 Сентября лично же выяснить Начальнику Таврической Губернии все сведения и подозрения на татар, живущих в предместье Судака - Таракташе, почерпнутые мною на месте. Тотчас был командирован для новых полицейских розысков, по новособранным сведениям и подозрениям, капитан корпуса жандармов Охочинский, человек дельный и неподкупный. Не прошло и недели, как Охочинский открыл убийц Игумена, в трех татарах из Таракташа… Таким образом положен конец всем толкам людей, любящих особенно в здешнем отдаленном краю заниматься пустословием не в похвалу администрации…»

Переписка епископа Таврического и Симферопольского Алексия с руководством Синода РПЦ свидетельствует о негативной роли епархиального руководства, инспирировавшего уголовное дело об убийстве игумена Парфения (при этом тщательно скрывались подлинные причины исчезновения) и последующей трагедии таракташцев.

XIII. Лошадь игумена?

3 октября 1866 года, выполняя предписание капитана жандармов В. Охочинского, Таракташский волостной голова Х. Мейназов с поисковиками обнаружит в лесу место со следами лошадиных копыт и «большой лужи крови, всосавшейся в землю»[4]. 5 октября в присутствии станового пристава В. Орловского, Х. Мейназова четверо понятых, жителей деревни Таракташ, раскопали место, отмеченное большим пятном крови, «где и оказался труп лошади, закопанной не более как на пол-аршина глубины (30-35 см. - И. А.) в землю». В акте осмотра также отмечено: «Найденный труп почти разложился, но по масти сохранившихся кусков кожи (темнорыжей) нельзя сомневаться, что убитая лошадь принадлежит покойному Игумену Парфению; более при самом тщательном осмотре в яме… ничего не найдено…»[5]

Копыта и хвост животного были ампутированы для предъявления в качестве вещественных доказательств, а останки вновь закиданы землей.

У составлявших акт осмотра чиновников не вызвало никаких сомнений принадлежность останков лошади игумену. Они, в глаза не видевшие скакуна Парфения, вообще не имели права давать свое заключение. В данном случае безоговорочную, бесспорную идентификацию останков животного следовало осуществить в присутствии трех главных свидетелей, способных опознать приметы, присущие только лошади игумена. Это прежний ее хозяин, житель дер. Токлук Умер Билял-оглу и монахи Кизилташской киновии Афанасий и Симеон, несколько месяцев присматривавшие за животным. Становой пристав В. Орловский хорошо знал и помнил Умера Билял-оглу, так как 1 сентября 1866 года лично ездил в дер. Токлук, допрашивал его и разыскивал коня в селе (см. часть IX). Однако В. Орловский преднамеренно не оповестил и не доставил к месту эксгумации для предъявления к опознанию (хотя временем он располагал с 3 по 5 октября) этих трех важных свидетелей, поскольку их правдивые показания не входили в планы охранки, инспирировавшей «преступление» - убийство игумена и его коня. Этот факт и вызывает подозрение, так как инсценировать убийство и погребение коня рыжей масти было проще простого. Ведь главное - необходимо было доказать, что в яме находились останки лошади, принадлежавшей игумену.

Для справки. В криминалистике предъявление для опознания проводится в случаях, когда необходимо выявление относительности к делу опознаваемого предмета. В ходе предъявления для опознания решаются следующие задачи: - выявляется, что представляет собой объект; - проверяется и удостоверяется, что действительно объект является тем самым, который имеет отношение к расследованию; - проверяются показания.

Предъявление для опознания - это специальная форма идентификации, осуществляемая путем мысленного, визуального сопоставления признаков предъявляемого объекта с образом, запечатлевшимся в памяти опознающего.

Предъявление для опознания животных производится для установления их владельцев. В ходе опознания выясняются: порода животного, его масть, пол, рост, возраст, кличка, особые и броские приметы, клейма, метки, форма и локализация окраса, дефекты и т. д.[6]

В акте осмотра, составленном 5 октября 1866 года приставом В. Орловским и волостным головой Х. Мейназовым, кроме окраса сохранившегося куска кожи, иные данные и приметы лошади не указываются. Осматривающие их просто не знали.

Далее, отступив от хронологический последовательного повествования, обратимся к материалам досудебного расследования и военно-полевого суда, касающимся изъятых останков лошади (копыт, хвоста, гривы) и приобщенных к уголовному делу в качестве вещественных доказательств.

В результате изучения протоколов досудебного расследования, проведенного с 18 октября по 28 ноября 1866 года, выяснится, что следственная комиссия под председательством следователя Феодосийского уездного суда Н. Крым-Гирея не предъявила вещественные доказательства для опознания Умеру Билял-оглу и монахам Кизилташской киновии. Более того, 5 ноября 1866 года Н. Крым-Гирей предпишет изъять из числа вещественных доказательств и «уничтожить как ненужные к делу и неудобные для хранения… копыта и часть хвоста (преданные порче)»[7].

С принятием постановления об уничтожении вещественных доказательств, приобщенных к делу останков лошади, следственная комиссия к этому вопросу более не возвращалась. Таким образом, досудебным расследованием не было доказано, что обнаруженные в лесу останки животного принадлежали лошади игумена.

Позднее, на заседании военно-полевого суда 8 мая 1867 года будут изучены материалы допроса Умера Билял-оглу приставом В. Орловским и постановление следственной комиссии от 5 ноября 1866 года об уничтожении вещественных доказательств (копыт и хвоста).

Председатель военно-полевого суда подполковник Седлецкий направит запрос Н. Крым-Гирею с требованием представить в суд сведения о том, рассматривались ли комиссией останки лошади в лесу и проводилась ли идентификация приобщенных к делу вещественных доказательств[8].

12 мая 1867 года в военно-полевой суд поступит письменный отзыв Н. Крым-Гирея: «Лошадь игумена Парфения была отыскана и вырыта в первых числах Октября (кажется, 4-го), через полтора месяца после смерти. Как видно из Акта пристава, тогда сохранились только хвост, грива и копыта, что и взято к делу. Осмотр лошади Следственною Комиссиею мог быть произведен лишь в конце Октября, что было бы безполезно за совершенным разложением трупа лошади, почему предпринять отрытие вновь лошади признано излишним»[9].

Интересно, на основании каких доказательств, показаний свидетелей у Н. Крым-Гирея возникла такая твердая, стойкая убежденность в том, что найденные в лесу останки принадлежат лошади игумена? Ведь возглавляемая им следственная комиссия фактически не предприняла никаких следственных действий (допроса, предъявления к опознанию и др.) для получения необходимых доказательств от Умера Билял-оглу и монахов. Более того, в своем отзыве Н. Крым-Гирей так и не разъяснит военно-полевому суду, на каком основании он принял решение об уничтожении имеющихся в деле улик (копыт и хвоста).

Между тем, в тот же день, 12 мая 1867 года, феодосийский дворянин Ф. Юрьев доставит в военно-полевой суд вещественные доказательства, приобщенные к уголовному делу и находившиеся у него на сохранении. Среди предъявленных им вещественных доказательств были обнаружены (!), преданные Н. Крым-Гиреем уничтожению улики - останки лошади[10]. 29 мая 1867 года, после осмотра представленных улик, военно-полевой суд констатировал: «из четырех конских копыт одно правое задней ноги найдено белым, как было и у лошади проданной Татарином дер. Токлук Умер Билял-оглу Игумену Парфению»[11].

Таким образом, в ходе оперативно-розыскных мероприятий, досудебного расследования и военно-полевого суда, следователи и судьи без привлечения свидетелей доказывали принадлежность найденных останков коню игумена.

Примечательно, что в процессе принятия решения суда 24 мая 1867 года поручик Пасхалов представит рапорт председателю военно-полевого суда подполковнику Седлецкому, в котором изложит свои сомнения и возражения: «Я как ассесор Полевого Суда ознакомившись со всем делом… уверенно изъявляю это письменно… как мог быть виден след лошади через полтора месяца в лесу, да еще след лошади непременно покойного Игумена Парфения, в осеннее время, когда и ненастье и лист падающий с деревьев заносит на целую четверть толщины всякие следы?!… Каким образом на том месте где закопана была лошадь, могла оказаться кровь, всосавшаяся в землю?

Разве возможно было сначала закопать лошадь на поларшина глубины в землю. А потом на этой могиле убить ее, выпустить из нее кровь?… Ведь могла же и не быть лошадь здесь закопанною и наконец могла же быть закопана здесь лошадь и не Игумена!…»[12].

Вышеизложенные выдержки из рапорта свидетельствуют, что среди членов военно-полевого суда не было единого мнения, но сомневающиеся составляли меньшинство.

Параллельное изучение и анализ всех показаний Якуба относительно лошади игумена привели к парадоксальным и в то же время ожидаемым результатам. В ходе оперативно-розыскных мероприятий на первом допросе, состоявшемся 16 сентября 1866 года, Якуб заявит приставу В. Орловскому, что 22 августа не видел возвращавшегося в Кизилташскую киновию Парфения[13].

28 сентября 1866 года вновь допрошенный Якуб, выдавая себя за «невольного» очевидца преступления, заявит: «… один из них, именно Сеид Амет держал оседланную лошадь…»[14]. 30 сентября 1866 года при составлении акта осмотра места «преступления» Якуб укажет на место, где «Эмир Усеин держал лошадь…»[15].

4 ноября 1866 года в ходе досудебного расследования членам следственной комиссии под председательством Н. Крым-Гирея Якуб на допросе уже утверждал, что первое, что увидел на месте преступления - это «привязанная к кусту оседлая лошадь…»[16]. Впоследствии в процессе военно-полевого суда 25 июня 1867 года Якуб, добровольно явившись в суд, внес дополнения в свои прежние показания: «…я умолчал тогда еще об одном четвертом, там же бывшем, именно о Сеид Мемете Эмир Али оглу[17] (сохта), который держал лошадь за повод…»[18].

Анализ свидетельств Якуба, касающихся эпизода с лошадью игумена, приводит к твердому убеждению, что он не был очевидцем «преступления», так как каждое следующее его показание на допросах опровергало предыдущее.

Подобных противоречий в показаниях Якуба по всем эпизодам дела огромное количество. Но следователи и судьи, выполняя «заказ», закрывали глаза на противоречия и не пытались даже выяснить, какое показание является объективным.

Особого внимания заслуживает и тот факт, что в ходе розысков, следствия и суда не были обнаружены седло, уздечка и плеть игумена.

XIV. -

XV. Досудебное следствие

Тогда и было окончательно решено прибегнуть к испытанному приему - силовому давлению. С началом работы Следственной комиссии в Судаке и округе поползла, поначалу глухая, а затем и вовсе откровенная молва о назначении постоя солдат в Таракташе. Поняв, что каратели, перейдя от угроз, всерьез намерены провести военную экзекуцию в селе, грозившей таракташцам разорением и бесчестием матерей, жен, сестер, дочерей, старейшины бросились за заступничеством к судакским помещикам - отставному майору И. Паскевичу и графу Р. Капнисту.

По воспоминаниям поручика в отставке Р. Капниста, «осенью 1866 года явилось ко мне около 40 человек Таракташских татар с просьбой ходатайствовать об отмене постоя солдат в их деревне. Я сказал им, что это не зависит от меня и советовал обратиться в Следственную Комиссию и при этом объяснить все что они знают об убийстве Отца Парфения и вместе с ними пошел в Комиссию, где они заявили, что знают Якуба Сале Акай оглу за честного человека и вполне доверяют его показаниям».

Приведем воспоминания И. Паскевича о событиях, происходивших, по его показаниям, «в первых числах Ноября» 1866 года: «…Приходили старики четверо (Хаджи Сале). Я посоветовал объявить, что Якуб честный человек и что он говорит и рассказывает совершенная правда… На другой день пришло 40 человек и просили представить их Комиссии, по дороге пригласили и Капниста. В Следственной Комиссии, в нашем присутствии татары заявили, что верят показаниям Якуба и все происходило как он говорит. Одного за другим выводили к ним преступников и они увещали их сознаться… Их попросили в Комиссии написать на бумаге и вызвался помочь исправник…

В это время исправник Лагорио, подойдя к решетке балкона, наклонился и опустив через решетку руку, дал ее старикам к целованию, что и исполнили несколько стариков… главной мыслью для татар и страшилищем для них был постой войск…

Исправник вызвался написать татарам по смыслу заявления их, нужную для них бумагу, для чего уехал с ними в Таракташ. На другой день татары представили заявление свое на бумаге..»

В результате феодосийский полицейский исправник И. Лагорио «помог» таракташцам «правильно» написать общественный приговор, гласивший: «…пойманные в убийстве Игумена Кизильташской Киновии Парфения преступники нашей деревни Государственные крестьяне Сейдамет Эмирали оглу, Сеит Ибрам Сейдамет оглу и Эмир Усеин Абдураман оглу, мы действительно признаем их… в преступлении виновными…».

8 ноября 1866 года, уступив шантажу, таракташцы были принуждены отдать на заклание троих своих сыновей, ограждая тем самым остальных от бесчинств солдатни. На следующий день, 9 ноября, около двадцати таракташцев, вновь явившись в Следственную Комиссию, вручили дополнение к общественному приговору от 8 ноября, заключавшееся в том, что «…в случае освобождения обвиняемых на принятие их в среду общества нашего… согласия не изъявляем…».

Тут же в Следственной комиссии объявились и столь необходимые свидетели, поступили отказы от данных прежде правдивых, объективных показаний.

7 ноября работник А .Стевена Умер Амет-оглу объявил, «что при допросах был болен и находился не в полном сознании, что теперь… не может утверждать, что вечером в Понедельник 22 Августа видел Сеид Амета…».

7 ноября Бекир Аледжан-оглу на очной ставке с Сеитом-Ибраимом показал, что видел его, 22 августа, шедшего по дороге с ружьем.

Нежданно-негаданно 9 ноября 1866 года в Следственную комиссию доставили второго якобы очевидца преступления, произошедшего в кизилташском лесу - 13-летнего сироту Сеита-Мемета Курт-Амет-оглу. По его словам, 22 августа 1866 года он искал лошадей брата. «…Ходил я по местам где прежде не был и потому найти теперь их я не могу. Но в лесу том езженая дорога, которая идет кажется из Таракташа в Кизильташ. Подходя к дороге, я услышал выстрел. Через несколько времени, ближе ко мне, раздались два выстрела один за другим. Я продолжал идти. Перейдя дорогу и пройдя шагов сто я увидел нечаянно перед собою, шагах в двадцати, между кустами лошадь и четырех человек (трех обвиняемых и Якуба - И.А.)… Сеид Ибрам услышав шум моих шагов тотчас бросился ко мне и подойдя нацелился в меня ружьем… Я со страху обмер и упал на землю… Я не помню как он меня оставил и как я пришел домой. Другие трое, кроме Сеид Ибрама, кажется не видели меня… Дня два по приходе из леса… я со страху не был в полном сознании, только на третий или четвертый день рассказал обо всем брату своему Ибраиму…»

Допрошенный 11 ноября брат несовершеннолетнего свидетеля Ибраим показал, что 22 августа мальчик пришел испуганным из леса и «…я только вчера узнал, что Сеид Мемет видел в лесу убийц Игумена…».

Как явствует из материалов дела, несовершеннолетний «свидетель» сам, добровольно, не явился в Следственную комиссию для дачи показаний. Из разъяснений Н.Крым-Гирея известно, что комиссия «…при самом открытии действий своих узнала о слухах будто какой-то мальчик из Отуз или Таракташа проходя лесом, встретил преступников тотчас по совершении ими убийства. Вследствие этого слуха Комиссия прибегла к негласному розыску и при содействии пристава Орловского и девицы Аликсы Ларгье дознано было, что мальчик, видевший в лесу преступников в день совершения убийства был Сеит-Мемет Курт Амет оглу».

Отец Сейдамета, Эмир-Али, в прошении от 4 декабря 1866 года Н. Крым-Гирею указывал обстоятельства задержания мальчика-свидетеля и каким образом его принуждали дать необходимые следствию показания: «…Не ведаю с какого повода, но без сомнения, что под влечением злонамеренного Сеит Мамута (Байрактара - И.А.) нынешний Таракташский Волостной Голова Асан Мустафа Оглу схватив на улице 12- летнего Таракташского татарского мальчика Сеит-Мемета Курт Амет Оглу отвез его с собою в Комиссию для допроса по делу сему, а когда мальчик сей как ничего о сем не ведающий объяснил в Комиссии, что он ничего не видел и не знает, то Голова Асан взяв его в волостное управление заключил его под арест, где продержал его до темной ночи, так что мальчик сей при таких истязаниях от испугу начал плакать о чем могут подтвердить бывшие при Правлении Таракташские татары Сале Шабан Оглу, Куртий Осман Оглу, Амет Осман Оглу после чего без сомнения и мальчик сей должен был показать то, что ему было приказано…».

В ответном заключении на прошение Эмира-Али Н. Крым-Гирей указал: «Пристрастие Волостного Головы Асана Мустафы не может иметь значения при отобрании показания от мальчика Сеит-Мемета Следственною Комиссиею.

Призванный к допросу 13-летний мальчик Сеит-Мемет Курт Амет Оглу был в таком испуге и смущении, что не мог дать показаний, поэтому допрос его был отложен, а Сеит-Мемет был поручен присмотру Головы Асану Мустафе, для преграждения возможности прежде допроса иметь сношения с кем-либо из посторонних».

Мальчика задержали, пользуясь отсутствием брата-кузнеца Ибраима, уехавшего по делам в Бахчисарай. Допрос продолжался несколько часов и не дал результата, так как до смерти напуганный «свидетель» попросту не знал, чего от него хотят говорящие на непонятном языке следователи. Переведя затем Сеита-Мемета в Таракташское волостное правление, его «обработку» до глубокой ночи продолжил голова Асан, уже на родном языке. Лишенный поддержки брата и односельчан несовершеннолетний «свидетель» пережил тяжелейший стресс и на следующее утро дал необходимые следствию показания.

10 ноября обвиняемые таракташцы отправлены под конвоем обратно в феодосийскую тюрьму. 12 ноября комиссия, прибыв в г. Феодосию, приняла решение: «…как в изследованных костях по делу этому надобности больше не представляется, то препроводить оные в Судакскую церковь для хранения…».

В тот же день, 12 ноября, на очной ставке Сейдамет, Сеит-Ибраим и Эмир-Усеин отвергли обвинения мальчика-свидетеля. 13 ноября Таврический губернатор в письме Н. Крым-Гирею потребовал срочно донести, «… что обнаружено до сего времени Комиссиею к разъяснению всех обстоятельств преступления и доведены ли обвиняемые лица до сознания в совершении ими убийства. С тем вместе предлагаю употребить все меры к безотлагательному окончанию следствия…»

Материалы о следственных действиях комиссии в последующие две недели (13-26 ноября 1866 года) в деле отсутствуют.

Сегодня можно лишь предполагать, что происходило в застенках феодосийской тюрьмы.

Лишь 26 ноября 1866 года председатель Следственной комиссии Н. Крым-Гирей в рапорте Таврическому губернатору доложил о завершении расследования и представил следующие данные, на которых базировались обвинения:

«1. Показания поселянина Якуба Сале Акай оглу…

2. Показания обвиняемых… так называемое алиби, вполне опровергнуты.

3. Показания за присягою поселянина Бекира Аледжан оглу, выдавшего одного из обвиняемых, шедшим с ружьем…

4. Показания поселянина Сеит Мемет Курт Амет оглу, данное без присяги по малолетству его (всего 13 лет)…

5. Некоторые второстепенные улики…

По проведению следственного дела в канцелярский порядок, оное вслед за ним будет представлено в Таврическую палату уголовного суда».

Рапорт Н. Крым-Гирея свидетельствует, что следствием так и не были установлены неопровержимые доказательства преступления.

Обвинение опиралось на оговоры Якуба, несовершеннолетнего Сеита-Мемета, Бекира Аледжан-оглу. 28 ноября особая следственная комиссия завершила в г.Феодосии свою работу.

30 ноября 1866 года Н. Крым-Гирей представил в Симферополь в Таврическую палату уголовного суда материалы следствия.

По распоряжению епископа Таврического и Симферопольского Алексия 2 декабря 1866 года костные останки, которые медицинские эксперты с «большей вероятностью» отнесли к человеческим и дали «колеблющееся заключение», перенесены из Судакской церкви и преданы земле в Кизилташской киновии.

Необходимо особо обратить внимание и на следующий факт. Переписка губернатора, губернского прокурора и Таврической уголовной палаты свидетельствует, что до вынесения итогов расследования Следственной комиссией под председательством Н. Крым-Гирея на самом высоком уровне было принято следующее решение: «Государь Император, по докладу Министра Внутренних Дел, согласно ходатайству Новороссийского и Бессарабского Генерал-Губернатора и отзыву Военного Министра, Высочайше повелеть соизволил: виновных в убийстве Настоятеля Кизильташской Обители Игумена Парфения татар, предать военному суду по полевому уголовному уложению, с представлением права окончательной конфирмации[19] по сему делу Командующему войсками Одесского военного округа.

О таковой Высочайшей воле сообщено Военному Министру Статс-Секретарем Валуевым в отношении от 22 ноября…»

XVI. Военно-полевой суд

18 марта 1867 года относительно обвиняемых таракташцев Сейдамета Эмир-Али-оглу, Эмира-Усеина Абдураман-оглу и Сеита-Ибраима Сейдамет-оглу генерал-губернатор П. Е. Коцебу подпишет приказ, гласивший: «…По особому Высочайшему повелению, поименованные лица преданы мною военному суду по полевому уголовному уложению в г. Феодосии». Председателем военно-полевого суда (ВПС) был назначен подполковник 51 Литовского полка Седлецкий, прокурором - обер-аудитор 14 пехотной дивизии надворный советник Бекаревич, делопроизводителем - аудитор 14 стрелкового батальона титулярный советник Хорошилов, ассесорами - поручик Пасхалов, подпоручики - Главацкий, Коломнин, прапорщики - Домонтович, Мирец, Кудржинский.

4 апреля 1867 года по распоряжению губернатора Г. Жуковского и согласованию с обвиняемыми адвокатом назначен судья Феодосийского уездного суда Алексей Петрович Барановский. 24 апреля 1867 года в г. Феодосии состоялось первое заседание военно-полевого суда.

А. Барановский в мае отправится в дер. Таракташ ознакомиться со свидетельствами односельчан обвиняемых, встретиться с отцом Сейдамета - Эмир-Али и родственниками, внимательно изучить местность, прилегающую к дороге, ведущей в Кизилташскую киновию. После неоднократных просьб 16 июня 1867 года А. Барановский письменно обратится в ВПС с просьбой допустить его «как защитника, к разсмотрению всего производства по всему военно-судному делу, в противном случае самая защита становится невозможною».

Заслушав отношение адвоката, суд нашел «заявление защитника соврешенно неправильным… что в судебном деле нет никаких обстоятельств могущих служить к извлечению для защиты подсудимых…». Отказав защитнику, трибунал телеграфировал в штаб Одесского военного округа, и 20 июня в ответной депеше из Одессы сообщалось: «Дозволить защитнику Барановскому прочитать дело при ассесоре и аудиторе отложить заседание суда если надобно будет до 30 Июня». Лишь с позволения генерал-губернатора П. Коцебу трибунал вынужден был допустить А. Барановского к ознакомлению с делом. 21 июня 1867 года неожиданно одна из главных свидетельниц - М. Шампи, доказывавшая, что в ночь исчезновения игумена Сейдамет находился в доме больной матери, вновь откажется от показания: «…мне казалось более чем странным одним моим показанием погубить человека которого как я так и большая часть знавших его, знали с самой лучшей стороны. Моя мать была присмерти… Сеид-Амет каждый день бывал у нас и по ночам помогал смотреть за умирающею моею матерью; я помнила, что одну ночь он не был… Теперь же, когда я несколько успокоилась, я советовалась с нашим Католическим духовником Иосифом… и нашла что мое присяжное показание не должно приниматься буквально, что одну ночь во время болезни матери Сеид Амет у нас не был, то которую именно я за всеми стараниями вспомнить не могу…». Таким образом, следуя вкрадчивым «советам» духовника и угрозам брата, Мария Шампи уступит давлению группировки, жаждавшей расправы над таракташцами. Но любящее сердце девушки подсказывало, что Сейдамет не виновен. Мария и Сейдамет были знакомы четыре года. Мечущаяся между осуждающим окружением и любимым человеком, она, после длительных душевных мучений, 10 сентября вновь выступит в защиту Сейдамета.

22 июня 1867 года в военно-полевой суд поступит письменное обращение судакской помещицы, вдовы Д. Рудневой: «Считая долгом довести до сведения на счет Якуба указавшего преступников только трех, открывается из его же слов с Г. Шампи, что и еще один был впереди сторожевым, и этот тоже сын Эмир-Али готовившийся в духовное звание имя его Сеит Мемет…». Далее Д. Руднева указывала, что Якуб боится дать дополнение к прежним показаниям. В завершении письма вдова предложила: «…И если по просьбе общества Судакского к Господину Военному Губернатору о постое солдат в деревне Таракташ… было бы действительно исполнено, тогда без всякого труда со стороны Следственной Комиссии, татары выдали бы всех кто чем либо был причастен, эта мера и в настоящее время может принести много пользы».

В тот же день, 22 июня 1867 года, допрошенный Герман Шампи показал: «В декабре прошлого года в винокуренном заводе Рудневой, у которой я состоял управляющим случайно зашел Сеид Мамут Байрактар. Я предложил ему стакан водки и он сказал, что казалось бы никак нельзя было надеяться, чтобы Сеид Амет мог быть убийцею Игумена, - он такой великолепный человек, а между тем не только он, но и другой его брат Сеид Мемет был тогда участником при убийстве Игумена…».

После допроса Г. Шампи трибунал немедленно сообщит в штаб Одесского военного округа о четвертом подозреваемом, а Феодосийскому уездному исправнику направит предписание немедленно арестовать Сеита-Мемета Эмир-Али-оглу, провести обыск и доставить в феодосийскую тюрьму. Таким образом, Д. Руднева, Г. Шампи, Сеит-Мамут Байрактар, а вслед за ними и Якуб оговорят брата Сейдамета. 23 июня Сеит-Мемет Эмир-Али-оглу был арестован в доме отца и 24 июня доставлен в тюрьму и заключен в одиночную камеру.

23 июня Д. Руднева в письменном обращении к прокурору военно-полевого суда Бекаревичу вновь подробно изложила: «21 числа вечером я имела у себя в доме девицу Ларгье и г-жу Нотару, которым сообщила что открывается четвертый преступник… На слова мои девица Ларгье говорит, я давно знаю от самого Якуба, что Сеит Мемет был на верху горы тоже с ружьем и потом они все вместе оканчивали совершенное убийство, знает об этом от Якуба и татарин Сеит Мамут (Байрактар - И. А.)… можно дело совершенно выяснить пригрозив Татарам постоем солдат, это единственная мера, чтобы узнать участников преступления и сколько было свидетелей…»

По сообщению Д. Рудневой игумена якобы ранили выстрелом из ружья, а затем добивали ножом и прикладом. В завершение письма Д. Руднева рекомендовала: «Все это узнаете от Якуба, он, как я недавно слыхала в Следственной Комиссии ничего не показал из этих разсказов может придется употребить и более строгие меры, если захочет упереться незнанием…».

24 июня в телеграмме из Одессы генерал-губренатор П. Коцебу предписал трибуналу: «По всем данным производственного следствия оказывались виновными в убийстве Игумена Парфения только три татарина теперь как доносит Суд, обнаруживается четвертый татарин Сеит-Мемет а потому если действительно последний оказывается прямым виновником в убийстве то судите его полевым судом с тремя первыми…».

25 июня 1867 г. в военно-полевой суд «добровольно» явился Якуб для дополнения прежних показаний. Трибунал в категоричной форме запретил защитнику А. Барановскому присутствовать на допросе Якуба, задавать вопросы.

Тщательно опекаемый Якуб на допросе заявил следующее: «К показанию моему, данному при следствии под присягою… я добавляю, что наткнувшись на группу в лесу из трех человек… я умолчал тогда еще об одном четвертом, там же бывшем, именно о Сеид Мемете Эмир Али Оглу (сохта), который держал лошадь за повод и был с ружьем». Далее Якуб показал, что якобы игумен был смертельно ранен одним выстрелом (на прежних показаниях Якуб утверждал, что слышал сначала один, затем еще два выстрела).

«Об участии Сеид Мемета (сохты) в убийстве игумена я не решался объявить, потому что считал таким же грехом говорить дурно о духовном лице, как и о самом Пророке… Тем более я не решался говорить о Сеид Мемете, что уже два сына были отняты от отца (Сейдамет и Эмир-Сале. - И. А.) и Сеид Мемет был последний у отца…». В завершение показания Якуб просил членов трибунала защитить его и его семейство от мести родственников подсудимых: «Я прошу Суд обязать жителей Таракташа подпискою и непричинении мне никакого вреда или же переселить меня на жительство в дер. Отуз…».

27 июня 1867 года на допросе Сеит-Мемет Эмир-Али-оглу (28 лет, грамотен, холост, не судим, живет у отца) показал: «В преступлении в котором меня обвиняют я не виновен… Свидетельство Якуба ложно… 18 Августа или около, я возвратился из дер. Текие, где я учился в Таракташ и около недели в доме отца занимался чтением и письмом безвыездно… День этот я не помню… Руднева имеет неудовольствие на моего отца, бывшего приказчиком у старика Стевена; после смерти последнего братья мои - Сеид Амет и Эмир Сале заступили место моего отца в неразделенном имении Стевена приказчиками, один из садов Стевена смежен с садом Рудневой и про это происходили постоянные неудовольствия…»

28 июня трибуналом принято решение командировать в Судак и Таракташ «временное отделение» суда в составе подполковника Седлецкого, поручика Главацкого, подпоручика Коломнина, делопроизводителя Александрова, а также подозреваемого Сеита-Мемета Эмир-Али-оглу для проведения допросов и очных ставок.

30 июня 1867 года полковник Раух в телеграмме к председателю военно-полевого суда подполковнику Седлецкому направит предписание: «Донести командующему войсками Ялту первым пароходом в каком положении дело об убийцах Игумена». В ответной телеграмме члены трибунала доложат о принятом решении: «…Дело приостановилось открытием четвертого преступника татарина Сеид Мемета по показанию поселянина Якуба Сале Акай оглу, о котором временное отделение Полевого Суда в настоящее время проводит следствие».

Прибыв в Судак, временная комиссия трибунала 2 июля 1867 года приступила к проведению следственных действий. 3 июля 1867 года в комиссию в Судак прибыли присланные Таракташским волостным правлением 15 таракташцев, пользовавшихся всеобщим уважением. Им предложили оказать всяческое содействие трибуналу: «На что старики единогласно объявили, что им о преступлении и преступниках ничего не известно… виновны ли обвиняемые в убийстве, они положительно сказать не могут…».

Откровенное, правдивое заявление старейшин послужило сигналом для остальных таракташцев, вызываемых в Судак в комиссию военно-полевого суда не опасаясь говорить правду. 3-4 июля на допросах и очных ставках Кара-Асан Абдураман-оглу, Осман Кара-Усеин-оглу, Асан-Ибраим Абдиша-оглу, Мустафа Нар-Усеин-оглу, Дервиш Мемет-оглу и др. опровергнут обвинения и измышления, вменяемые Якубом, Германом Шампи в отношении четверых подсудимых односельчан.

4 июля на очной ставке в ответ на обвинения Якуба Сеит-Мемет Эмир-Али-оглу, глядя ему в глаза, заявил: «… ты говоришь по наущению Сеид Мамута (Байрактара - И. А.) по вражде к нашему семейству».

5 июля мальчик-«свидетель» Сеит-Мемет на допросе показал, что 22 августа 1866 года видел в лесу четырех человек - трех подсудимых и незнакомца. «Узнать место в лесу на котором я видел этих людей, не могу потому что не помню как пришел домой и трое суток был болен и в безсознательном состоянии…»

Как рождались обвинения в отношении подсудимых, ярко иллюстрирует и показание Сеита-Мамута Байрактара, данное им 5 июля: «В феврале этого года… я находился на винокуренном заводе Безкровного в дер. Кутлак, и гнал там водку для себя, - туда пришел Якуб Сале и при разговоре со мною о пропаже игумена, объявил, что кроме трех открытых им убийц, - есть еще один, но кто именно этот последний не заметил, ибо когда Якуб нашел на это преступление, четвертый убийца пробежал мимо него так быстро, что он видел только его затылок; но полагает, что это был Сохта (Сеид Мемет). Я тотчас же не мог объявить о сем Начальству…. в бытность мою в г. Феодосии 18 Марта я зашел к следователю Кондараки, и сообщил ему о сем…»

6 июля судьи с понятыми и Якубом выехали для осмотра местности в лесу, где Якуб указал места, где якобы слышал выстрелы (здесь он настаивал, что выстрелов было три, а не один), и предположил, что на горе находился четвертый подозреваемый, сигнальщик - Сеит-Мемет. В выводах акта осмотра комиссия трибунала и понятые выразили свои сомнения следующими словами: «…Но действительно ли преступники поступили, как выше изложено, того утвердительно сказать нельзя».

7 июля 1867 г. комиссия трибунала, завершив работу в Судаке, возвратилась в г. Феодосию.

На письменный запрос трибунала разъяснить показания Сеита-Мамута Байрактара от 5 июля К. Кондараки 20 июля ответил: «Сеит Мамут Барьяктар оглу мне вовсе не говорил и не объявлял о четвертом преступнике Сеит Мемете Эмир Али оглу… Если бы говорил мне, я с удовольствием выдал бы и его начальству, как и прочих трех преступников… и никогда не решился бы приходить к тому заключению, как прочие чиновники, что Игумен скрылся за границу… О четвертом преступнике узнал я от Якуба Селякай оглу только 25 июня, и того же числа я с ним явился в Полевой Военный Суд где он подробно об нем высказал…»

Таким образом, приведя показания вдовы Д. Рудневой, Якуба, Сеит-Мамута Байрактара, К. Кондараки, можно с твердой уверенностью утверждать, что обвинения в отношении и Сеита-Мемета Эмир-Али-оглу были инспирированы «партией», стремящейся любой ценой расправиться с подсудимыми. По итогам проведенного расследования, 24 июля 1867 года командующий войсками Одесского военного округа генерал-губернатор П. Коцебу подпишет приказ: «…Четвертого участника в убийстве Настоятеля Игумена Парфения судить также военным судом по полевому уголовному уложению, вместе с тремя первыми преступниками… а также присовокупляю, что о расквартировании временно военным постоем одной роты 13 Стрелкового батальона в Татарской деревне Таракташ теперь же сделано надлежащее распоряжение».

Экзекуция назначена в отместку таракташцам, отказавшимся «сотрудничать» с комиссией военно-полевого суда, 2-7 июля 1867 года проводившей следственные действия в Судаке.

26 июля Эмир-Али, отец обвиняемых Сейдамета, Сеита-Мемета и Эмир-Сале, направит Таврическому губернскому прокурору А. Глухову прошение: «…Обратите внимание на просьбу восьмидесятилетнего старца, у которого все три сына арестованы напрасно». В обращении Эмир-Али доказывал, что сыновья оговорены Якубом и Сеитом-Мамутом Байрактаром. Однако чиновник остался глух к мольбам старика.

В ходе судебных разбирательств внимание трибунала привлекли и конфликтные взаимоотношения игумена Парфения с епископом Таврическим и Симферопольским Алексием и консисторией. В этой связи прокурор, надворный советник Бекаревич 1 августа 1867 года, обратившись к епископу Алексию, просил представить служебное дело бывшего настоятеля Кизилташской киновии, «…а также в виду слухов, проводимых некоторыми, что игумен Парфений, неодобрительным поведением, заслужил Ваше нерасположение, вследствие чего бежал будто-бы за границу, - необходимо знать, действительно ли справедливо, что Игумен, своим поведением или неисполнительности по службе, возбуждал Ваше к нему неудовольствие».

В ответном донесении секретарь епископа сообщил в военно-полевой суд сведения об оскорбительном письме игумена вице-губернатору Солнцеву в 1863 году, о конфликте Парфения в 1865 году с консисторией «касательно избавления Киновии от Епитимийцев», дерзком его еретическом письме в декабре 1865 года самому епископу Алексию об изменившихся его взглядах на монашество и монастыри, неоднократных просьбах вывести его из священнического сана «для избрания рода жизни», его сомнениях в «святости и непогрешимости Духовенства», о вызове в консисторию и преданию церковному суду. Однако донесение епархиального руководства трибунал не примет к сведению.

7 августа Сеита-Мемета Эмир-Али-оглу ознакомят с обвинением и приказом генерал-губернатора П. Коцебу о привлечении его в военно-полевому суду. Сеит-Мемет также изберет себе защитником А. Барановского. 10 августа адвокат известит членов трибунала, что к 14 августа подготовится к защите четвертого подсудимого. 15 августа Феодосийское уездное полицейское управление уведомит председателя трибунала, что пристав 1 стана В. Орловский, «получив увольнение от службы выбыл из Крыма в Полтавскую губернию». 20 августа дворянский заседатель К. Кондараки также сообщит военно-полевому суду, что «проживать здесь до окончания Суда решительно не имею существенных средств и несчитаю нужным, потому что я в этом деле, об убийстве Игумена недокащик, а открыватель преступников и привлекать меня Суду к делу в качестве свидетеля кажется по закону не следует?».

Пристав В. Орловский и К. Кондараки, являясь активными «изобличителями», «сыскарями», вдохновителями резонансного дела, неожиданно, под разными предлогами до окончания военно-полевого суда покидают г. Феодосию.

27 августа трибунал предписал уездному полицейскому управлению доставить для дачи показаний муллу дер. Камышлык Абдуля-Ваапа Челеби, так как «не спрошен от кого именно он узнал, что убийство Игумена Парфения предписывают двум прикащикам Стевен и третьему их родственнику…». Однако 29 августа полиция сообщила, что «мазин или мулла дер. Камышлык, Абдуль Ваап Челеби как сделалось известно сему управлению умер в Феодосии, где-то в кофейне». Полиция не сообщала точной даты, места, причин и обстоятельств смерти тайного агента охранки. Принимая во внимание этот факт, трибунал не проведет расследования причин смерти столь необходимого свидетеля. Как бы то ни было, отойдя в мир иной, осведомитель охранки мулла Абдуль-Ваап Челеби унес с собой в небытие тайну, от кого он узнал об убийстве игумена таракташцами.

Тогда же, в конце августа, защитник А. Барановский тщетно добивался разрешения трибунала на свидание наедине с подсудимыми и 29 августа телеграфировал генерал-губернатору П. Коцебу о необоснованных отказах. Суд, в свою очередь, также телеграфировал командующему о якобы противозаконных требованиях защитника.

3 сентября в ответной телеграмме председателю трибунала подполковнику Седлецкому сообщалось: «Командующий войсками приказал вас уведомить, что по 93 и 569 ст. Устава уголовного судопроизводства 1864 года объяснение защитника с подсудимым наедине разрешается». Лишь 8 сентября 1867 года, в самый разгар судебных слушаний, А. Барановский таки добился личной встречи с подсудимыми. Трибунал всячески препятствовал успешной защите таракташцев и деятельности адвоката. Тем временем, с 1 сентября 1867 года (кстати, за десять дней до начала «правосудия», 22 августа 1867 года, т. е. ровно год спустя после исчезновения игумена Парфения, в домах таракташцев разместят роту солдат для вразумления «строптивых» свидетелей) военно-полевой суд приступил к слушаниям показаний: обвинителей - Якуба и несовершеннолетнего Сеита-Мемета, подсудимых, свидетелей, проведению очных ставок. Освещать их свидетельства нет необходимости, так как обвинители, подсудимые, свидетели, подтверждая прежние показания, обвиняли (А. Стевен, Г. Шампи, Д. Бритнер, Ф. Редер, В. Косовский, А. Ларгье) и оправдывали (У. Копелюхова, П. Севастьянова, Зекирья Ибраим-оглу, Ибраим Мустафа-оглу, Лятиф Ибраим-оглу, М. Краснова и др.) подсудимого Сейдамета. 3 сентября, с началом судебных слушаний отец подсудимых Эмир-Али направит в трибунал заявление о запугивании таракташцев Сеитом-Мамутом Байрактаром, угрожавшем, что солдаты «будут блудничать с женами и дочерьми, если надо еще роту пришлют». В ходе военно-полевого суда каратели учли опыт следственной комиссии Н. Крым-Гирея. Тогда таракташцы, пойдя на унижения и дачу взяток, избежали военного постоя.

Вызванная 10 сентября в военно-полевой суд Мария Шампи, изменив свое показание вновь, в оправдание Сейдамета заявит, что «…в ночь в понедельник 22 Августа… Сеид Амет в эту ночь был у нас в доме. Объявление, которое я прислала от своего имени в Полевой Суд, 21 Июля было написано вследствие стращания, которые мне делали… брат мой… наш ксендз, когда приехал в Судак… стращали все Судакские помещики… мне впрочем никто в глаза не говорил, а брат передавал о слышанном от других… что стращают меня Паскевич, Руднева и другие… что меня арестуют за ложное показание…» Мария Шампи 12 сентября на очных ставках с ксендзом Иосифом, Д. Бритнер, братом Г. Шампи подтвердила об оказываемом на нее давлении, угрозах, принуждении дать показания об отсутствии Сейдамета в ночь 22 августа 1866 года в доме больной матери. Священник Иосиф и Герман Шампи признали на очных ставках факт «собеседований» с М. Шампи. Как видно, трагедия таракташцев не обошла стороной и семью Елизаветы Шампи. Ее сын Герман, являясь приказчиком вдовы Д. Рудневой, полностью зависел от своей работодательницы и выступал в суде на стороне обвинителей. Дочь Елизаветы Мария, несмотря на угрозы и шантаж, защищала подсудимого Сейдамета. Драма семьи выражена в донесении суду прокурора Бекаревича: «…после очной ставки Германа Шампи с сестрою… мать, как мне сделалось известным, проклинала его, что не поддержал на очной ставке сестры…».

Допрошенный 12 сентября подсудимый Сеит-Ибраим Сейдамет-оглу подтвердил свои прежние показания о встрече с игуменом 22 августа 1866 года, его распоряжениях по строительству, совместных планах продажи 30 пудов табака, принадлежавшего настоятелю, его нахождении до вечера в саду Е. Стевен. Однако указанные им свидетели (Абдураман Девлетша-оглу, Эмир Сулейман-оглу, Бешир Бекир-оглу), напуганные постоем солдат, не подтвердили показаний Сеита-Ибраима.

14 сентября в военно-полевом суде проведены очные ставки Сеита-Ибраима с обвинителями - Якубом и мальчиком Сеит-Меметом и вышеуказанными свидетелями. Подсудимый отрицал все предъявленные ему обвинения.

15-17 сентября Эмир-Усеин также отверг инкриминируемые трибуналом несправедливые обвинения. Вызванные в военно-полевой суд соседи-свидетели по-прежнему затруднялись по истечении времени вспомнить подробности вечера 22 августа 1866 г.

В ходе допросов и очных ставок адвокат А. Барановский активно защищал подсудимых. Позиция, занятая адвокатом, явно раздражала членов трибунала и прокурора Бекаревича, отмечавшего: «Когда на днях в протоколе допроса Сеид Амета было упущено какое-то… обстоятельство из его показания, то защитник такое действие назвал публично в суде безсовестным. Были другие случаи…»

Благодаря принципиальной позиции, занятой защитником А. Барановским, свидетели, выступавшие в защиту подсудимых, не пали духом, несмотря на военный постой, угрозы и шантаж. 18 сентября 1867 года в ходе процесса наступил перелом. Вызванная на очередной допрос Мария Шампи окончательно подтвердит, что приказчик А. Стевена Сейдамет в ночь 22 августа 1866 года находился в доме больной матери. Понимая и наглядно осознавая беспочвенность обвинений, на сторону М. Шампи и подсудимого Сейдамета перейдет асессор трибунала подпоручик Домонтович. Трибунал немедленно телеграфирует командующему Одесским военным округом генерал-губернатору П. Коцебу, что подпоручик Домонтович «замечался в близких отношениях с защитником и лицами, составившими партию защитника… Домонтович в возводимом на него подозрении не сознался и тем не менее оказывал помощь Шампи». Затем в тот же день, 18 сентября, трибунал, заслушав показания М. Шампи, определил: «Девицу Марию Шампи, за умышленное лжесвидетельство под присягою заключить в тюрьму…». Таким образом военно-полевой суд расправился с неугодной свидетельницей.

18 сентября трибунал допросил четвертого подсудимого Сеита-Мемета Эмир-Али-оглу, показавшего, что Сеит-Мамут Байрактар, собрав с местного кладбища кости, сам подстроил в лесу пепелище: «Я подозреваю что Якуб и Сеид Мамут сами убили игумена, а потом своротили на нас…».

В ответ на обвинение в лжесвидетельстве и арест Марии Шампи 19 сентября адвокат А. Барановский в знак протеста подал в отставку.

20 сентября Феодосийский уездный стряпчий Волков донес Таврическому губернскому прокурору А. Глухову: «…Бывший судья Барановский, по поводу разных несогласий с членами Полевого Военного Суда, 19 сентября произвольно оставил свое назначение».

В тот же день, 20 сентября, трибунал сообщил генерал-губернатору П. Коцебу в Одессу: «1. Один из числа ассесоров подпоручик 51 Литовского пехотного полка Домонтович, уклонившись на сторону обвиняемых явно действует в их пользу… поэтому суд находит необходимым устранить его от обязанности ассесора. 2. …Барановский, на которого возложена обязанность защитника подсудимых отказался от сей обязанности… возникла необходимость в назначении нового защитника из чиновников не состоящих на службе в Таврической губернии потому, что Барановский имеет большие родственные связи в Симферополе…». При этом члены трибунала выражали опасение, что «окончание сего дела при назначении другого защитника неизбежно отдалится, так как новый защитник сперва должен будет прочитать все дело, а потом, по всей вероятности, признает необходимым выслушать всех лично и судебное следствие тогда повторится вновь…».

23 сентября отказавшийся от защиты А. Барановский в телеграмме губернскому прокурору А. Глухову разъяснит свой поступок: «Полевой Суд пытает свидетелей мои протесты не принимает я отказался от защиты и телеграфировал Коцебу».

24 сентября генерал-губернатор П. Коцебу телеграфировал в трибунал: «Пришлите Одессу объяснение по каким причинам арестована Судом девица Мария Шампи».

25 сентября судакская помещица Н. Половцева, обратившись в военно-полевой суд, просила отдать ей на поруки содержащуюся под арестом М. Шампи, но получила отказ. 28 сентября генерал-губернатор вновь телеграфирует членам трибунала: «Девицу Марию Шампи арестованную судом за неправильные показания, освободить на поручительство матери ее и благонадежных лиц…».

29 сентября члены трибунала в ответ телеграфировали в Одессу, что «за лживую присягу воспрещают поруки Шампи. Освободив ее надлежит освободить всех арестованных… Освобождение несомненный вред делу… О причинах ареста донесено. Мать тоже прикосновенна». Об аресте французскоподданной М. Шампи могли узнать в посольстве. Опасаясь огласки и скандала П. Коцебу в тот же день строго предписал членам трибунала «освободить девицу на поруки».

Лишь после энергичного вмешательства командующего члены трибунала предписали феодосийскому полицмейстеру освободить арестантку и отдать на поруки. 20 октября Таврическое губернское правление назначит феодосийского уездного стряпчего Волкова защитником подсудимых. А. Барановскому, отозванному из Феодосии, предложат должность в Симферопольском уездном суде. Все четверо подсудимых откажутся от услуг Волкова, не изберут нового защитника, предлагая восстановить А. Барановского.

12 октября членом трибунала вместо отстраненного Домонтовича назначат штабс-капитана Волошкевича.

21 октября председатель военно-полевого суда подполковник Седлецкий в рапорте Таврическому губернатору Г. Жуковскому сообщал, что за отсутствием защитника «дело совершенно в ходе остановилось».

23 октября губернатор утвердит Волкова защитником. Таким образом, все, кто мог выступить в защиту подсудимых, были устранены. Процесс подходил к завершению.

24 октября приказом командующего Одесским военным округом, генерал-губернатором П. Коцебу «полковник Домбровский назначается председателем в сей суд вместо подполковника Седлецкого…».

2 ноября трибунал предписал Феодосийскому полицейскому управлению: «все расходы по этому делу… должны быть внесены в приговор Полевого Военного Суда, для пополнения таковых из имущества подсудимых… немедленно привести в ясность имущества подсудимых описанием и оценкою онаго».

29 ноября Эмир-Сале, третий сын Эмира-Али, содержавшийся с 4 ноября 1866 года под арестом, за недостаточностью улик был освобожден и отдан на поруки.

10 декабря в трибунал обратился Якуб и заявил, что 7 декабря, несмотря на присутствие солдат в селе, он подвергся жестокому избиению односельчанами.

14 декабря трибунал, «рассмотрев со всею подробностию судебное следствие… находит, что дело это настолько уже уяснено, что представляется возможным сделать правильное и точное заключение о степени виновности подсудимых». Трибунал постановил «следствие считать оконченным…».

Предъявленные судом обвинения подсудимые таракташцы не признали и отвергли полностью.

15 декабря уже не будучи защитником, А. Барановский, внимательно следивший из Симферополя за ходом процесса, телеграфировал членам трибунала: «На противозаконные действия суда и распоряжения Генерал Губернатора я жаловался Военному Министру. Прошу Суд отложить день назначенный для открытия судебного заседания до разрешения моей жалобы». Просьбу А. Барановского трибунал оставит без внимания.

16 декабря обвиненные в лжесвидетельстве и содержавшиеся в феодосийской тюрьме свидетели, выступавшие в защиту подсудимых, Меланья Краснова, Зекирья Ибраим-оглу, Ибраим Мустафа-оглу, Лятиф Ибраим-оглу были освобождены из-под стражи и отданы на поруки.

17 декабря 1867 года бывший Таракташский волостной голова Х. Мейназов, обвиненный в пособничестве подсудимым, также был освобожден из феодосийской тюрьмы. Таким образом, в отношении всех вышеуказанных подозреваемых следствием и трибуналом не доказаны вменяемые им обвинения в лжесвидетельстве.

27 декабря «защитник» подсудимых, уездный стряпчий Волков докладывал губернскому прокурору А. Глухову: «Дело… по Высочайшему повелению в Полевом Военном Суде учрежденным в городе Феодосии, решено 16 Декабря. По приговору суда, объявленному в 8 часов 15 минут вечера в публичном заседании, подсудимые государственные крестьяне деревни Таракташ: Сеид-Амет Эмир-Али-оглу, Сеид-Ибраим Сейдамет-оглу и Эмир-Усеин Абдураман-оглу приговорены к смертной казни разстрелянием, а Сеид-Мемет Эмир-Али-оглу оставлен в подозрении…».

Приговор трибунала 19 декабря 1867 года направлен командующему Одесским военным округом генерал-губренатору, генерал-адьютанту П. Коцебу на окончательное решение и утверждение.

Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор П. Коцебу, утверждая приговор трибунала, изменит меру наказания: «…Я конформациею моею, положенною в 17-й день февраля, определил: утвердить приговор военного суда о смертной казни над виновниками в убийстве тремя татарами… с тем однако, чтобы казнь сия была совершена над ними через повешение. Четвертого подсудимого, Сеид Мемета Эмир Али оглу… отослать для водворения в менее отдаленные места Сибири…»

13 января 1868 года в сообщении Таврической губернской канцелярии указывалось: «…Рота 13 стрелкового батальона была размещена в д. Таракташ по распоряжению Командующего Войсками Одесского Военного Округа… В настоящее время получен отзыв Начальника Штаба Одесского Военного Округа о том, что Командующий Войсками вследствие ходатайства Начальника 13 пехотной дивизии приказал прекратить экзекуцию в помянутом селении…».

Военный постой в Таракташе продолжался с 22 августа 1867 года по середину января 1868 г.

XVII. Казнь

В фонде Государственного архива в Автономной Республике Крым, содержащем материалы трех следствий (асессора Таврического губернского правления И. Безобразова, капитана корпуса жандармов В. Охочинского, следователя Феодосийского уездного суда Н. Крым-Гирея) и военно-полевого суда над таракташцами, отсутствуют подлинники обвинительного заключения прокурора, конфирмации (приговора) трибунала. В этой связи мы не имеем возможности представить собранные следствиями и трибуналом доказательства вины таракташцев в инкриминируемом им преступлении. В действительности же дело об убийстве игумена Парфения было инсценировано российский имперской властью и Русской Православной церковью (РПЦ). Описание казни таракташцев составил «защитник», по совместительству уездный стряпчий Волков и 3 марта 1868 г. представил губернскому прокурору: «2-го Марта Суббота в 8 часов утра, преступники Государственные крестьяне Сеид-Амет Эмир-Али оглу, Сеид-Ибраим Сеид-Амет оглу и Эмир-Усеин Абдураман оглу, были выведены из секретных камер тюремного замка тихо и спокойно, а вне оного при стечении народа, посажены на телегу упряженную тремя лошадьми, последовали под прикрытием отряда солдат 13 стрелкового батальона к месту казни, назначенной вблизи самого города.

В 8 часов 15 минут преступники привезены на место казни, близ которого находился в строю в полном составе 13 стрелковый батальон, расположенный в Феодосии, Господин Таврический Губернатор Полковник Корпуса Жандармов и множество народа, как жителей города Феодосии так равно и близких деревень, за исключением татар, сих последних вовсе не было, исключая обязательно призванных трех старшин волостей Феодосийского уезда и двенадцати человек местных жителей деревни Таракташ, откуда родом и преступники. Все же жители татары городские, закрыв в тот день свои лавки и другие заведения, находились в мечети. По приказанию Его Превосходительства Таврического Губренатора, преступники поставлены были в середину каре построенного из числа назначенных солдат и прочтена им всенародно конфирмация, затем духовник магометанского исповедания напутствовал их молитвой, по окончании которой, палач приступил надевать на их белые саваны и как только успел одеть одного, другой из преступников Эмир-Усеин Абдураман оглу обратясь к народу громким голосом сказал: «Христиане и мусульмане будьте свидетелями, что меня напрасно повесят», другие же два, совершенно ничего не говорили, а только смотрели на народ и устроенные три виселицы.

В 9 часов 5 минут, все трое были подведены к виселицам и в один момент повешены… Провисев полчаса времени, трупы сняты и брошены в могилы, порознь для каждого приготовленной там же на месте казни, зрелище было паразительное.

К этому описанию совершившегося, прибавлю следующее замечательное обстоятельство: Конфирмация Господина Командующего войсками Одесского Военного Округа получена в Феодосии по эстафете 23 февраля, а 24 числа в присутствии Городского Полицейского Управления при бытности моей объявлена преступникам, содержание которой, положительно не произвело на них никакого впечатления. Выслушав они Конфирмацию с переводом таковой на татарский язык ушли спокойны и невозмутимы, в тюремный замок…

Накануне же 2-го Марта, при дозволенном им прощаньи с семействами, детьми и близкими родными, упали духом, так, что чрез ночь наутро, трудно было узнавать их тому, кто давно видел Сеид-Амета и Сеид-Ибраима».

Таракташцы мужественно, как и полагается мужчинам, встретили свой смертный час. Палачи не услышали от них мольбы о пощаде, стенаний, раскаяний, признаний во вменявшемся им преступлении. Показательная казнь не устрашила таракташцев, они достойно, не уронив своей чести и имени, ушли из жизни. Мужество, твердость духа, несгибаемость, проявленные инородцами и басурманами на эшафоте, привели начальство в бешенство, в чем убеждаешься, когда знакомишься с написанным рваным почерком, исчерканным черновиком рапорта губернского прокурора министру юстиции с сообщением о казни, при этом особо указывавшем: «Все осужденные при увещании своего духовника, не оказали сожаления и раскаяния».

На исполнение конфирмации (сооружение эшафота, виселиц, оплату палачу, закупку веревок и т. д.) было израсходовано 88 рублей.

6 марта на заседании Таврического губернского правления принято решение о немедленной отправке четвертого осужденного - Сеита-Мемета Эмир-Али-оглу на каторгу: «…первым этапом в Тобольский Приказ…». Сеит-Мемет погибнет в Сибири.

На этом же заседании губернского правления была заслушана информация о возмещении убытков, понесенных империей: «… По настоящему делу издержано из казны на прогоны и суточное довольствие лиц участвовавших в производстве следствия и суда 1238 руб… у подсудимых описано имущество заключающееся в виноградных садах: у Сеит Ибраима в 3000 руб. и Эмир Усеина в 1500 руб. У остальных лиц подсудимых Сеит Амета и Сеит Мемета собственного имущества нет, а состоит во владении отца их Эмир Али Сеит Мамут оглу тоже виноградный сад в 1200 руб…»

После описываемых событий Е. Марков посетил Судакскую округу, Таракташ. Кизилташ и оставил противоречивые раздумья и впечатления: «До сих пор многие утверждают, что вина татар сомнительна, что их не возможно было бы обвинить обыкновенным уголовным судом. Но как бы то ни было, подписан был смертный приговор трем предполагаемым убийцам. Они осуждены на повешенье, а юноша - софта на каторжные работы… Ужас от повешенья собратьев до сих пор не прошел в Таракташе. Русские владельцы, так недавно проклинавшие своеволие таракташских татар, с удовольствием говорят теперь об их уступчивости во всех хозяйственных столкновениях, об их вежливости и честности. Не знаю, действительно ли нужен был этот ужас для обуздания татарского буйства, и действительно ли наши чиновники и помещики страдали от татар, а не татары от них…

Русские ненавидят таракташцев. Они считают их разбойниками, готовыми на всякое зло христианину. Они постоянно жалуются на их воровство, ссоры, грубость, неуступчивость. Владельцы даже составляли прошения, за общим подписом, и просили начальство оградить их от обид татар, обезопасить их собственность и жизнь.

Такие жалобы, конечно, не лишены основания. Таракташский татарин, как и татары многих других первобытных татарских сельбищ, еще не вполне растленных цивилизациею почтовых дорог, действительно, не любит в русском своего грабителя.

Иноверец… не может забыть, что он жил в этих лесах и владел этими степями и долинами сотни лет, никем не стесняемый и не оспариваемый; не может забыть, что вдруг пришел к нему казак, прогнал его хана, забрал все земли и сады, понастроил в его городах и селах свои церкви… он твердо знает одно, что у вас ничего не было, и вдруг все почти очутилось, что у него в руках все было и не осталось почти ничего…»

Заключение

После издания в конце 2007 года Государственным архивом в АРК нового путеводителя, в полном объеме освещающего фонды дореволюционного периода истории Крыма, мы получили возможность провести научно-исследовательскую работу, посвященную одной из трагических страниц таракташцев и всего крымскотатарского народа. 2 марта прошлого, 2008 года исполнилось 140 лет со дня казни трех таракташцев - Сейдамета Эмир-Али-оглу, Эмира-Усеина Абдураман-оглу и Сеита-Ибраима Сейдамет-оглу, обвиненных в убийстве и сожжении игумена Кизилташской киновии Парфения. Как и 140 лет тому назад, так и ныне обвинение в совершении особо тяжкого преступления в отношении настоятеля Русской Православной церкви использовалось идеологами, политиканами с целью дискредитации всего крымскотатарского народа, в разжигании межнациональной, межконфессиональной вражды. В результате исследовательской работы, продолжавшейся весь 2008 год, выявлено большое количество материалов, не введенных в научный оборот. Изучение и публикация в газете ранее засекреченных архивных источников полностью опровергает официально пропагандируемую РПЦ версию происходивших событий, их мотивацию, ход следствий и обвинения в совершении особо тяжкого преступления, вмененного военно-полевым судом таракташцам. Архивные документы свидетельствуют не о конфликтах игумена с таракташцами, приведших якобы к его гибели, а о длительном жестком противостоянии настоятеля Кизилташской киновии с епархиальным руководством в лице епископа Таврического и Симферопольского Алексия и консистории.

Не подчинившись решению и официальному предписанию епископа и консистории явиться в церковный суд в первых числах сентября 1866 года, игумен Парфений совершит побег 22 августа 1866 года. После безуспешных трехнедельных розысков (23 августа - 12 сентября 1866 года губернским и епархиальным руководством инспирировано дело об убийстве игумена Парфения. Тогда, 13 сентября 1866 года, состоится встреча Таврического губернатора Г. Жуковского, епископа Таврического и Симферопольского Алексия, губернского прокурора А. Глухова, рассмотревших донесение дворянского заседателя Феодосийского уездного суда К. Кондараки о проведенном им секретном расследовании о якобы убийстве настоятеля Кизилташской киновии со ссылкой на тайных осведомителей - муллу дер. Таракташ Абдуля-Ваапа Челеби и жителя дер. Таракташ Сеита-Мемета Байрактар-оглу.

В ходе расследования, проведенного под руководством капитана жандармов В. Охочинского (16 сентября - 2 октября 1866 года), житель дер. Таракташ Якуб Сале-Акай-оглу, шантажируемый Сеитом-Мамутом Байрактаром, на допросе, состоявшемся 28 сентября, оговорит троих односельчан: Сейдамета Эмир-Али-оглу, Эмира-Усеина Абдураман-оглу и Сеита-Ибраима Сейдамет-оглу. Подвергнутые аресту подозреваемые полностью отвергнут вменяемые им обвинения.

Досудебное расследование, проведенное 18 октября - 28 ноября 1866 года особой следственной комиссией под руководством следователя Феодосийского уездного суда Н. Крым-Гирея, не выявило неопровержимые доказательства вины подозреваемых.

Медицинские эксперты вынесли «колеблющееся заключение» и с «большой вероятностью» отнесли три костных фрагмента, собранные с пепелища в лесу, к человеческим. Останки лошади, найденной закопанной в лесу, не были предъявлены для идентификации ее прежнему хозяину, жителю дер. Токлук Умеру Билял-оглу и монахам Кизилташской киновии Афанасию и Симеону. Свидетели, выступавшие на следствии в защиту таракташцев (Ибраим Мустафа-оглу и др.), будут объявлены лжесвидетелями, подвергнутся аресту и заключению в феодосийскую тюрьму.

Дабы избежать назначенного в селе военного постоя солдат, жители дер. Таракташ также вынуждены будут оговорить в общественных приговорах и отказаться от троих односельчан. Осуществляя имперское «правосудие», особым распоряжением императора таракташцев подвергнут военно-полевому суду. С целью устрашения и шантажа в дер. Таракташ разместят военный постой (22 августа 1867 г. - 13 января 1868 г.), но тем не менее трибунал так и не соберет полных и убедительных доказательств обвинений, вменяемых таракташцам. Обвинения в убийстве трибунал не докажет, так как Якуб на допросах и очных ставках, допуская множество противоречий, вновь изменит показания, оговорит и обвинит в соучастии в преступлении родного брата Сейдамета - Сеита-Мемета. Вслед за Якубом также изменит показания и второй, несовершеннолетний «свидетель» (!). Задолго до начала трибунала, по примеру епископа Алексия, 2 декабря 1866 года неизвестно чьи костные фрагменты будут преданы земле и в Кизилташском монастыре.

Останки лошади (копыта, хвост, грива), также как и на досудебном следствии, не будут предъявлены для опознания.

Тайный осведомитель охранки мулла дер. Камышлык Абдуль-Ваап Челеби вдруг неожиданно скончается (диагноз неизвестен) в одной из кофеен г. Феодосии. Один из инициаторов уголовного дела - К. Кондараки, объявивший себя «открывателем преступников» и утверждавший, что при необходимости представит в суд свидетелей, сам 20 августа 1867 года покинет Феодосию и уедет в Симферополь. Трибуналу оставалось лишь констатировать, что «объяснения Кондараки не подтверждены присягою» (!).

Преданное и любящее сердце М. Шампи подсказывало девушке, что Сейдамет не виновен, ее избранник не злодей и преступник. Между тем, духовенство РПЦ и поныне обвиняет казненных таракташцев в религиозном фанатизме.

Неизвестна обвинительная речь прокурора Бекаревича, произнесенная на последнем заседании трибунала. Неизвестно, что говорили подсудимые в предоставленном им трибуналом последнем слове.

Профессор В. И. Филоненко в статье, посвященной трагическим событиям, отмечал: «Их повесили только потому, что казнь их была выгодна и царским чиновникам, и помещикам, и духовенству, выгодна прежде всего с точки зрения их личного служебного преуспевания».



[1] ГА в АРК, ф. 118, оп. 1, д. 149.

ГА в АРК, ф. 118, оп. 1, д. 560.

ГА в АРК, ф. 375, оп. 1, д. 1.

[2] Вакф, вакуф (араб. - удержание) - имущество, в соответствии с мусульманским правом отказанное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели. Возникнув в начальный период образования Халифата, институт вакфа получил в средние века широкое распространение во всех мусульманских странах и являлся экономической основой мусульманского духовенства.

Вакф мог состоять из недвижимого и движимого неотчуждаемого и освобожденного от государственных налогов имущества, доход с которого шел на строительство общественных и культовых зданий, на содержание религиозных (мечети, теккие, мазары), благотворительных (больницы, приюты, странноприимные дома) и просветительных (медресе, мектебы) учреждений. Управляли вакфами особые лица (мутевалли или назиры), которые следили за сбором дохода и его распределением.

[3] Орфография и пунктуация сохранены.

[4] ГА в АРК, ф. 375, оп. 1, д. 3, лл. 22-23.

[5] Там же, лл.22-23.

[6] Криминалистика/Под ред. Е. П. Ищенко. - М.: ЮРИСТЪ, 2000. - С. 395-406.

[7] ГА в АРК, ф. 375, оп. 1, д. 3, л. 170.

[8] ГА в АРК, ф. 375, оп. 1, д. 4, лл. 79-80; 126.

[9] Там же, л. 127.

[10] Там же, л. 120.

[11] Там же, л. 240.

[12] Там же, лл. 171-173.

[13] ГА в АРК, ф. 375, оп. 1, д. 2, л. 2.

[14] Там же, лл. 5-6.

[15] Там же, л. 37.

[16] ГА в АРК, ф. 375, оп. 1, д. 3, л. 154.

[17] Сеит-Мемет Эмир-Али-оглу - родной брат Сейдамета.

[18] ГА в АРК, ф. 375, оп. 1, д. 4, л. 406.

[19] Конфирмация (лат. - утверждение) - утверждение высшей властью судебного приговора.

 

Аят

Aллax - тoт, ктo coтвopил ceмь нeбec и из зeмли cтoлькo жe. Hиcxoдит пoвeлeниe мeждy ними, чтoбы вы знaли, чтo Aллax нaд вceм мoщeн и чтo Aллax вce oбъeмлeт знaниeм
- Талякъ, 12 -

Хадис

...и желай людям того же, чего желаешь самому себе, и ты будешь мусульманином
- Ан-Тирмизи -